Жены убийц и их тайная жизнь - Элизабет Арнотт - Страница 16

вода из крана и еда из холодильника – без ограничений. Тогда Беверли была готова на все, лишь бы на нее пальцем не показывали, не шептали за спиной: «Да знала она, знала – это ж ясно!»

Был и еще один момент: Беверли чувствовала себя в долгу перед Роджером. После ареста мужа Роджер, чуть ли не единственный из всех, проявлял к ней доброту, а не враждебность и подозрительность. Беверли дара речи лишилась, оцепенела, когда полицейские, постучавшись в дом, сообщили, за что забирают Генри. А Роджер приобнял ее за плечи, мягко посоветовал упаковать одежду и прочее для Бенджамина и малютки Одри. «Мы вас пока в отель определим под другим именем, согласны? – Голос был хрипловатый, но в нем чувствовалась теплота. – Журналисты про вас не пронюхают. Поживете в отеле несколько дней, пока мы будем проводить обыск. Все уладится, не бойтесь».

Именно в этих словах Беверли нуждалась; за них и уцепилась. И по сей день цепляется.

А потом она вернулась. Полицейские уже сделали свое дело, никто не вел раскопки в цветнике, не простукивал стены. Пустой дом звенел от тишины. От одиночества. Неужели кто-то мог ожидать, что Беверли просто сделает уборку и заживет себе дальше? Ей пошли навстречу – дали разрешение на ускоренный развод. Генри не возражал. Деньги у Беверли имелись свои, заработанные еще в ранней юности, в модельном бизнесе. И дом числился за ней, а не за Генри. Чисто теоретически потребность в мужчине не должна была у нее возникнуть больше никогда. Но изоляция, стыд, бесконечные расспросы, ранящие душу; но каждое утро при пробуждении – вид на разоренный цветник; но обвинения, швыряемые из окон проезжающих авто, – все это в итоге доконало Беверли.

Вот она и позвонила Роджеру и с благодарностью стала принимать порции его доброты.

– Неужели я никак не могла это остановить? – повторяла Беверли; они сидели друг напротив друга, она вцепилась ногтями в тонкую клетчатую скатерть.

С тех пор ей случалось видеть выживших в трагедиях. Все они, оглядываясь на роковой день, сообщали о мелких знаках, какими судьба предупреждает о катастрофе. Любая бытовая мелочь приобретает важность первого сейсмического толчка, если день – из ряда вон, если это – поворотный момент в жизни. У одного стакан выскальзывает из рук, у другого сгорает хлеб в тостере, третьему мерещится странный запах. А Беверли ничего такого не предчувствовала: утро, когда был арестован Генри, она встретила в своем обычном неведении.

В столовке воняло жареным луком и кофейным осадком. Гамбургеры лежали перед Беверли и Роджером нетронутые. По радио Кертис Ли исполнял «Ангельские глазки»[25]. Беверли ждала, что ответит ей следователь, профессионал. Хоть бы он сказал «нет». Хоть бы заверил, что от нее ничего не зависело.

– Не знаю, миссис Лайтфут.

– Моя фамилия Эдвардс.

Беверли нервно покосилась на свою тарелку и обнаружила, что из гамбургера вытекает соус релиш.

Роджер вздохнул, хотел было взяться за еду, передумал, скрестил руки на груди.

– Очень может быть, что он демонстрировал признаки трансгрессивного поведения, которых вы не заметили; но винить вас в этом нельзя.

Беверли подняла глаза, встретила взгляд Роджера. Благодарное сердце пустилось вскачь. Роджер ее не винит. Роджер не считает ее причастной.

– Такие люди, – продолжал он, откидываясь на спинку стула и вытягивая ноги, – изворотливы и хитры. Им удается долгое время не вызывать подозрений, потому что они очень умело манипулируют теми, кто с ними рядом.

Роджер снова сел ровно. Крупная кисть легла на стол, указательный палец сделал неуловимое движение, но Беверли поклясться могла бы, что качнулся он в ее сторону.

– У женщины вроде вас шансов просто не было.

С того дня Роджер зачастил к Беверли. Она тщательно скрывала от детей эти свидания. Правда, Бенджамин и Одри были еще совсем несмышленышами; но, заметая следы, Беверли почти верила, что ничего особенного не происходит, что она не превратилась в одну из тех женщин, кого презирает ее мать.

Она крайне редко спрашивала Роджера о жене. Ему случалось обронить какую-нибудь подробность; Беверли ее подхватывала, но, собранные вместе, эти зерна истины не умаляли ее стыда. По происхождению Инид – англичанка; хотя бы это Беверли знала точно. Ее семья эмигрировала в США после Первой мировой войны и осела в Калифорнии. Инид была воспитательницей в детском саду, пока работа Роджера не задала их жизням иной вектор. Еще Беверли заключила, что Инид любит спорт – гольф, плавание и тому подобное. Сама Беверли едва могла поднять теннисную ракетку.

– Офицеры полиции бывают трех категорий, – выдает Роджер, вставая под душ; его волосы, насыщаясь горячей водой, делаются темными. – Все потому, что служить в полицию люди идут по трем причинам.

Беверли спросила, почему Роджер выбрал эту работу – вот он и объясняет. У нее такая привычка: задавать вопросы, требующие развернутых ответов; чем дольше Роджер «разворачивает», тем дольше, значит, пробудет с ней. Она забирается к нему под душ, энергично скребет ногтями кусок мыла. Неужели ей никогда не отмыться дочиста, сколько бы она ни орудовала мочалкой?

– Есть парни, которые ищут легкой работы, – продолжает Роджер. – Возможно, у них отцы тоже были копами, или они просто не знали, чем еще заняться, решили, чего уж лучше: сиди себе в участке, потягивай дармовой кофеек да бумажки перекладывай. Такие ребята выполняют необходимый минимум, носят форму, наедают животы, выслуживают пенсию.

Беверли принимается намыливать Роджеру грудь. Его поджарое тело под ее ладонями – вот что реально, вот что дает успокоение.

– Есть другие ребята – серьезные, опасные. У этих свои счеты с преступниками. Они приходят в полицию, имея четкую цель. Я слышал об одном копе из Саратоги, – Роджер поднимает руку, чтобы Беверли намылила ему подмышку. – Он пошел служить, когда убили его дочь. В профессиональном плане он был хорош – сообразительный, смелый; но эмоционально не годился для нашей работы. В итоге он застрелил двух парней – ему почудилось, будто они замешаны в похищении человека, а они были невиновны. Одержимость – вот как это называется, и вот почему нельзя тащить на службу свое личное горе.

– А третья категория?

Беверли добирается до спины. Мышцы, в свое время, без сомнения, тугие, с возрастом несколько одрябли.

– Те, кто стоит за справедливость.

Роджер убирает мокрую прядку со лба Беверли.

– Таким известно, что отдельные люди рождаются дрянными, а отдельные, вот вроде тебя – слабыми, и их нужно защищать. Видишь, как просто?

– Полагаю, ты принадлежишь к третьей категории?

Беверли улыбается. Она знает: на работе Роджера недооценивают, в тандеме с Корнвеллом он –