Жены убийц и их тайная жизнь - Элизабет Арнотт - Страница 14

том дело, что Элси великодушна, как мистер Иррера, а в том, что у нее не осталось сил говорить «нет». Она сидела в гостиной оккупированного дома; ее губы шевелились, но слово «Убирайтесь» так с них и не сорвалось: Элси не чувствовала себя вправе процедить его.

Мистер Иррера предлагает чашку кофе. Элси отказывается, гадает, где сейчас мать погибшей девушки. Очень может быть, что в спальне, вон за той закрытой дверью.

– Вот комната Черил, – говорит мистер Иррера.

Он указывает на другую комнату, дверь которой распахнута и зафиксирована в этом положении. На двери табличка с именем «Черил», тут же ярким фломастером нарисованы кеды и россыпь звездочек.

Элси сглатывает ком. От нее как-то ускользнуло, что Черил – вчерашняя школьница. Была. В комнате время застыло, все предметы овеяны той ностальгией, что чувствуется только в комнатах умерших.

– Можете войти, посмотреть. Только, пожалуйста, ничего не трогайте, – произносит мистер Иррера, не поднимая глаз.

А Элси, вместо того чтобы сказать ему: «Это лишнее, я вовсе не хочу тревожить память вашей дочери, и вообще, неправильно тут находиться посторонним; давайте лучше сядем в гостиной, поближе к лилиям», решительно входит в комнату Черил. Ее как будто позвали флакончики у зеркала, открытая дверь платяного шкафа, откуда грозит вывалиться лавина одежды. На подоконнике ссутулилась старенькая «говорящая» кукла из серии «Болтушка Кэти», рядом – позабытая муравьиная ферма. Почва пересохла без ухода, но несколько муравьишек еще копошатся, безразличные к горю, которое гнетет застекольный мир. На полу валяются лиловые носочки. Наверное, Черил стало жарко, и она их стянула резким движением, бросила. Элси осторожно обходит носочки – не дай бог наступить, не дай бог задеть какой-нибудь предмет. Она оставит эту комнату в том виде, в каком ее оставила сама Черил.

На стенах нет свободного места – всюду грамоты. Гроздьями свисают с гвоздиков медали. Элси подходит поближе, читает надписи.

– Она готовилась к Кубку штата.

Элси вздрагивает. Мистер Иррера тоже вошел, снимает одну за другой медали. Закрепив ленточки на запястье, демонстрирует гостье свидетельства достижений своей девочки.

– Она одаренная была. Звездочка моя, принцесса.

Элси глядит в лицо мистеру Иррере: не кроется ли за его словами тайный смысл? У нее чисто журналистский склад ума, иначе говоря, первый порыв – найти как можно больше деталей. Иногда ведь убийца – родной отец. Элси должна учитывать и эту вероятность.

– Да, несомненно, – говорит Элси, поглаживая гравировку на золотой медали. – Вы, наверно, гордились такой талантливой дочерью. А не было ли в ее команде кого-нибудь, кто…

– Она бы еще в выпускном классе поборолась за этот кубок, – перебивает мистер Иррера. – Да подцепила где-то мононуклеоз, болела долго, потеряла десять фунтов мышечной массы.

Элси представляет, как мистер Иррера взвешивает выздоравливающую Черил, как ежедневно участвует в ее жизни, поддерживает, желая, чтобы любимая дочь раскрыла свой потенциал. А вдруг его зло взяло, когда Черил это не удалось?

– Ее выбрали королевой выпускного бала.

Медали отправляются обратно на гвоздь.

– Она весь вечер накануне проплакала, так и заснула в слезах. Тем более, мать ей платье сшила – синее-синее. Какая она была в нем красивая! Даже слишком красивая. – Следует горькая усмешка. – Совсем взрослая. Я даже не хотел ее пускать; потом одумался.

Элси вздрагивает: воспоминание подобно удару ножа. Ее отец в день выпускного отвесил ей пощечину. Мать потом извинялась за него: мол, он без умысла, просто не может контролировать эмоции, потому что прошел через ад. Синяк замазали тональным кремом. А платье у Элси было из желтого шелка. Альберт сказал ей: «Ах ты, подсолнушек!» и вцепился в край подола, совсем как мистер Иррера – в ленточки медалей.

– Так вот, когда она слегла с мононуклеозом, она на мне сорвалась. Что ж, это в духе девочки-подростка. – Мистер Иррера морщит подбородок, словно от боли. – А ты, говорит, и рад, тебе того и надо было. Чтобы я радовался, когда моя Черил болеет? Да у меня все сердце изнылось!

– Мне кажется, любая девушка на месте вашей дочери повела бы себя точно так же, – произносит Элси.

Мистер Иррера кивает с облегченным вздохом.

– У вас тоже есть дети?

– Нет, с ребенком не получилось.

Это ложь, но только наполовину. Мистеру Иррере необязательно знать, как Элси благодарна судьбе, что не родила; что вообще не хотела иметь детей от Альберта.

Мистер Иррера пропускает ее слова мимо ушей.

– Фотографию Черил все равно поместили в школьном альбоме. Ей разрешили прийти в школу в нарядном платье и диадеме, отдельно от всех ребят.

Мистер Иррера хлопает себя по лбу.

Вот у Элси никогда не возникало такого желания – делиться малозначительными подробностями о человеке, надеясь, что они его удержат при ней еще хоть ненадолго. Когда арестовали Альберта, пришла скорбь. Элси скорбела по своему будущему, которое, как ей казалось, уже определено, расписано на годы вперед. И по прошлому скорбела, по былой привилегии – неведению. Хотя главная мерзость была в другом – в трусости Альберта. Вот она-то угнетала Элси больше всего.

В конце концов Альберт признал: да, девушки погибли. Но, вместо того чтобы взять ответственность на себя, он про каждую сочинил какую-то чушь, свалил смерть на злосчастное стечение обстоятельств. Элизабет Берд просто упала с лестницы, и ему, Альберту, ничего не оставалось, кроме как расчленить мертвое тело и захоронить части. Он не мог иначе – у него же работа и жена на попечении. Огаста Джонс вообще – криворукая недотепа. Взбесилась ни с того ни с сего, неадекватно среагировала, а он, Альберт, просто оказался поздним вечером в том же переулке, что она. И можно ли вменять ему в вину наличие ножа, если улицы Сан-Франциско по ночам небезопасны? И можно ли вменять ему в вину, что, когда Огаста Джонс набросилась на него, нож сам собой выскочил из кармана и вонзился ей под ребро?

При всем при том Элси считала, что Беверли и Марго утратили много больше, чем она. Беверли, например, лишилась отца своих детей; Марго потеряла финансовую стабильность – особняк, статус, деньги, влияние. А Элси даже кое-что выиграла от статуса жены разоблаченного убийцы, а именно броню для своей уязвимой души. С восьми лет, с тех пор как родители привезли ее в Штаты, она, англичанка, чувствовала себя неприкаянной. По сравнению с американцами, самоуверенными и не склонными усложнять, Элси была тихоней, серой мышкой, вводила людей в ступор своей вежливостью и сама страдала. Но преступления Альберта, его подлые запирательства на допросах вдохнули в Элси храбрость. И она возмутилась: по какому праву Альберт вообразил,