Венецианский роман - Карло Фруттеро - Страница 17

(венецианскому художнику XVI века, о котором синьора рассказала ему как о своем недавнем «открытии»). Ему импонирует непринужденная, открытая, свободная манера держаться его случайной собеседницы; нравится думать, что она может в любую минуту прервать разговор, встать, проститься и исчезнуть в узких улочках Венеции.

Одним словом, для него важнее всего та видимая незначительность, случайность их встречи. Но есть и кое-что еще. Есть обстоятельство, которого он до сих пор не осознавал и которое теперь хочет ей объяснить…

Незнакомка замечает по его взгляду, что он не слушает ее.

– Я вам надоела со своим Порденоне? – спрашивает она.

– Нет, нет, напротив.

– А тогда почему вы смотрите на меня так? – говорит она без всякого кокетства.

– Я восхищаюсь, – объясняет он с улыбкой тонкой, как травинка, – тем, что вы уникальная.

– Ну уж…

– Я говорю это не из галантности. «Уникальная» в самом буквальном смысле. Единственная. Single.

– Но я замужем.

Мистер Сильвера, покачивая головой, объясняет, что вовсе не в этом дело. Женщины, с которыми он обычно имеет дело по работе, могут быть красивыми или безобразными, молодыми или старыми, симпатичными или противными, но их всегда больше одной. По крайней мере, шесть или семь; а иногда и больше – двенадцать, пятнадцать… И мало-помалу, когда это часто случается, начинаешь думать, что женщина – это что-то коллективное, множественное.

– Существо… многоликое?

– Совершенно верно. Как одна из индусских богинь, знаете? Двадцать четыре раскрашенные руки, пятьдесят пять пар ногтей с разноцветным лаком, две дюжины распухших лодыжек, множество лакированных туфель.

Уникальная женщина смеется и резюмирует:

– Одним словом, монстр.

Она бросает взгляд на свои безукоризненные десять ногтей, которым позавидовал бы сам Рафаэллино, и снова смеется. При этом ощупывает одно за другим свои запястья, как бы желая убедиться, что их только два.

– Значит, вы восхищаетесь тем, что у меня только две руки и одна голова.

– Нет, вашей красотой. И прекрасной прической, – вещает сладкоречивый мистер Сильвера.

– Не надо так говорить, – протестует она. – Я была уникальной, а вы впихиваете меня в вашу группу бедняжек с перманентом и бигудями.

– Я только хотел на один момент стать вашим зеркалом, – извиняется он. – Но если для вас прическа не имеет значения…

Она приближает к нему лицо, поднимает руки к волосам и поправляет их одним точным движением – так, как если бы она смотрелась в зеркало.

– Ну хорошо, – соглашается она, – конечно, прическа имеет значение. Но вообще-то я из образованных дам, для меня Порденоне важнее всего.

– И правильно, – одобряет мистер Сильвера, вытаскивая бумажник и поворачиваясь к официанту, который как раз подошел к их столику со счетом за кофе.

А потом на мгновение все застывает в неопределенности, как если бы только что подброшенная монета только теперь достигла вершины своей параболы – неизвестно, кто выиграет на этот раз. Потом один из двух снова выиграл (хотя и непонятно кто): незнакомка вдруг слышит, как он непринужденно предлагает посетить монастырь Санто-Сте́фано с фресками Порденоне, выполненными около 1530 года.

– Я не знала про это и никогда их не видела.

– Это разные аллегории, ангелочки, библейские персонажи… По правде говоря, довольно убогие.

– А вы приводите туда своих туристов?

– Никогда. Такие вещи не для большинства.

Они встают и отправляются в путь сквозь пестроту города, как бы плывя бок о бок, но так, что в любую минуту пустой бидон, весло, причальный столб, выкрашенный синим, могут легко разделить их навсегда.

И вот я мысленно вновь прохожу, метр за метром, эти полкилометра между роковой площадью Сан-Бартоломео и загадочным монастырем Санто-Стефано; на это меня толкает не просто сентиментальный импульс. Мне хочется понять, проверить, реконструировать каждую минуту. Чего только я бы не отдала, чтобы КГБ или ЦРУ вели за нами слежку, тайно снимали каждое наше движение, каждый жест, взгляд, выражение лиц своими скрытыми камерами. Тогда я могла бы, сидя в полутемной комнате, неторопливо пересматривать этот документальный фильм. Вокруг меня сидят профессионалы – стальные глаза и толстые сигары – и задают мне резкие и точные вопросы.

– Почему во время первых двухсот шагов вы несколько раз поворачивали голову к нему?

– Я же воспитанный человек. Он начинал говорить, и я…

– Неправда! Посмотрите сама: здесь… здесь… и еще здесь, и вы, и Сильвера, оба молчите. Он шагает, засунув руки в карманы своего старого плаща и стараясь не задеть прохожих, и не говорит ни слова.

– Я смотрела на него, потому что меня поразило, как он двигался в толпе людей. Видите? Он держит голову высоко, глядит куда-то далеко перед собой, и тем не менее ни с кем не сталкивается. Идет твердо, ритмично, и у него удивительная способность быстро изменить направление, чтобы сохранять дистанцию между собой и другими прохожими. А может быть, эти другие – видите? – сами уклоняются от него, обходят его, как подводный камень в реке.

– И вы утверждаете, что это вызвало у вас какие-то подозрения.

– Я говорю только, что меня это заинтересовало. Я подумала, что этот человек привык пролагать себе путь в толпе, я мысленно видела, как он шагает легко, ни к кому не прикасаясь, по тесным проходам какого-то восточного рынка.

– Это очевидно, при его-то работе.

– Но мне пришла в голову другая идея. Я думала, что он занимался этой работой, так не подходившей ему, только потому…

Профессионалы впиваются в меня своими стальными глазами, жуя сигары, но никто из них не пытается мне помочь, не старается облегчить мою ситуацию. По-видимому, они считают, что если попросят прояснить мои первоначальные расплывчатые впечатления, я приму это за подтверждение собственных слов. И ясно, что они отчасти правы. Ясно также, что никто из них не собирается подтверждать что бы то ни было.

– Впрочем, – отчеканивают они, – почему он вам видится в проходах «восточного рынка», а не среди прилавков таких магазинов, как «Маркс-энд-Спенсер» или «Риношенто»?

– Не знаю. Тогда мне пришли на ум Багдад, Антиохия, Смирна – что-то в этом роде.

– А не гетто? В Амстердаме, в Кракове или просто в Венеции? Ведь там тоже были лабиринты тесных улочек и пестрые толпы людей.

– Про венецианское гетто он сам мне рассказал, только позже. Он сказал, что это было первое в мире «гетто», а потом так стали называть и другие; потому что в этой части города находилась старая плавильня (то есть «гетто»)[39].

– Ох, какой добросовестный гид, – комментируют мои экзаменаторы и указывают на экран: там мистер Сильвера, когда мы пересекаем прямоугольную площадь Манин, обращает мое внимание на бронзовую статую великого патриота Италии, а потом на находящуюся слева улицу Вида, по которой обычно