Венецианский роман - Карло Фруттеро - Страница 18

поднимаются ко дворцу Контарини-дель-Бо́воло с его знаменитой лестницей.

Их ирония, слишком простая, слишком грубая, меня не пугает.

– Будем говорить начистоту, – говорю я. – Я не отрицаю, что туристическая цель нашей прогулки была только предлогом. Да, он предложил показать мне монастырь, который не представляет особого интереса, с фресками второсортного художника и к тому же плохо сохранившимися. Не буду спорить, в этом была изрядная доза притворства, и в моем согласии это тоже было. Но что касается меня…

– То, что касается вас, нас не интересует, дорогая синьора. Мотивы, по которым вы приняли его предложение, совершенно очевидны. И банальны, с вашего позволения. Нет, дело не в этом, как вы сами хорошо знаете. Вопрос стоит так: разве вы не подумали тогда, что побуждения Сильверы могут быть другого рода? Не задавали ли вы себе такого вопроса: его ухаживания настоящие или притворные? Не было ли у него других целей? Разве ваши глаза не полны сомнения (смотрите не на нас, а на экран!), пока вы идете по улице Ма́ндола?

На экране видно, как мы идем по многолюдной улице, и это действительно улица Мандола. Но я не сказала бы, что вижу особое сомнение в своих глазах. Я только что закрыла рот, и на лице – такое выражение, как будто я задала вопрос. На который мистер Сильвера, беря меня за руку, чтобы провести сквозь толпу, отвечает короткими и неопределенными фразами, с видом то ли смущения, то ли иронии, если судить по движению губ и по легкой улыбке, тонкой, как травинка. Его рука, которая осторожно придерживает мой локоть, иногда отделяется от него, чтобы как бы наметить жест, продолжающий, так сказать, неопределенный слог «Аа…».

Комок в горле (что нормально, правда?) задерживает мой ответ на очередной вопрос:

– Вы помните, что именно он вам говорил?

– Нет… А может быть, да, помню… Во время нашего разговора в кафе я не сделала ему комплимента на тему его безупречного итальянского, не задала обычного вопроса о том, где он ему научился и так далее. Но иногда я переходила с итальянского на английский или на французский (единственные языки, на которых я говорю свободно), со смутной надеждой, что он себя так или иначе выдаст, то есть в каком-то смысле раскроется. Нелепая попытка, ведь я даже не знала, какой язык его родной. Голландский, или немецкий, или, может быть, португальский? В конце концов я спросила его об этом, по-моему, когда мы проходили мимо букинистического магазинчика.

Фильм быстро крутится в обратном направлении и останавливается: мы стоим перед старинной лавкой «Либрери́я-делла-Мандола», где в витрине под надписью «Foreign Books»[40] нагромождены кучи запыленных книг на разных языках, оставленных в Венеции многими поколениями иностранцев.

– Да, – подтверждаю я, указывая на наши отражения в витрине и мой жест в направлении к надписи, – вот здесь я его об этом и спросила. И еще спросила, на каких других языках он говорит. Но он ответил уклончиво. Сказал, что у него большая и раскиданная по всему миру семья; он рос в разных странах, с родственниками, говорившими на разных языках, и с его талантом подражания (он мне рассказал, что короткое время был актером бруклинского театра и даже ездил на гастроли по Восточному побережью) в конце концов стал rather babelic, то есть как бы вавилонским, имея в виду Вавилонскую башню.

Пленка снова закрутилась в правильном направлении: теперь мы выходим с улицы на площадь Сант-Анджело с церковью Санто-Стефано в глубине. У моего спутника такой вид, как будто он только что кончил свое объяснение.

– Таким образом, он так и не сказал вам, кто он, откуда и чем занимается на самом деле. И по-вашему, это не странно?

– Да, признаю, его ответ был весьма уклончивый, – говорю я нетерпеливо. А в это время мистер Сильвера обращает мое внимание на очень высокую колокольню Санто-Стефано; вероятно, говорит мне, что это самая наклонная колокольня в Венеции.

– Признаю также, что эту туристическую комедию мы разыгрывали дуэтом, и, хотя вас не интересуют такие банальности, добавлю, что она меня развлекала. Меня забавляло, что в моем полном распоряжении, и только в моем, находится профессиональный экскурсовод; практически нанятый в услужение, как гондольер. И еще на момент… только на момент, подчеркиваю… мне пришла в голову мысль, что по окончании его работы я могу его хорошо вознаградить. Я уже и так была в долгу перед ним – из-за монеты, хоть и фальшивой. И я была уверена, что он не обидится, не будет чувствовать себя униженным: я понимала, что он выше вещей такого рода.

– Красивая фраза, прекрасно описывающая ловкого пройдоху: живет за счет женщин, а прикидывается, что делает им бог знает какие одолжения. Что же касается его компетенции как гида…

Недоброжелательный намек повис в воздухе. А между тем мы с Сильверой приближаемся к церкви Санто-Стефано, и, когда мы проходим через высокий портал в стиле пламенеющей готики (изготовленный в мастерской Бартоломео Бона), фильм останавливается.

* * *

Дверь в левом нефе, ведущая к внутреннему дворику, была закрыта, а ризничего нет, как нам объявил проходивший мимо старик-священник, виновато разведя руками. Однако мистер Сильвера знал, что есть и другой вход. Дворик, или, как такие дворики называют, клуатр, объяснил он, – часть бывшего монастыря, прилегающая к церкви; а теперь там расположен Военно-инженерный департамент; если ему не изменяет память, туда можно войти с другой стороны.

Память ему не изменила. Мы вышли на маленькую площадь Санто-Стефано, пересекли канал Сант-Анджело и, повернув направо, оказались перед ступеньками другого портала, шестнадцатого века. Он был увешан табличками с названиями современных учреждений (среди них я заметила и такое: «Отдел возмещения военных убытков»). Оттуда как раз выходили военный и двое штатских, а входила служащая с кипой документов в руках. И мы тоже вошли без всяких затруднений.

Клуатр был квадратный с архитравом, суровыми ионическими колоннами эпохи Возрождения, со старинным колодцем в центре.

Я оглядела все четыре стороны одну за другой. В проходе за колоннами стены были голые, в пятнах сырости, а в некоторых местах штукатурка вообще отвалилась. Над колоннами, отделенными друг от друга несколькими метрами пожелтевшей стены, были расположены два ряда окон. Одно окно было полуоткрыто, и оттуда доносился стрекот пишущей машинки.

Я снова внимательно осмотрела дворик, заметила два велосипеда и метлу, прислоненные к стене. Но никаких фресок, ни малейшего их следа не было ни на каких поверхностях клуатра Санто-Стефано.

Послышался телефонный звонок, потерявший из-за расстояния резкость и драматичность. Я повернулась к мистеру Сильвере с озадаченным видом.

– Аа… – сказал он.