Следователь по особо важным… телам. 18+ - Игорь Некрасов - Страница 57

увидел всё.

Там, внизу живота, у неё был аккуратный треугольник тёмных волос — ухоженный, но естественный. Не выбритый под ноль, как у Мили, не гладкий и пустой, как у Леночки, а именно такой, какой бывает у взрослой женщины, которая не гонится за модой, а остаётся собой. Волосы были чуть влажными — то ли от возбуждения, то ли от тепла её тела, — и блестели в мягком свете лампы.

Между ног, под этим треугольником, угадывались нежные, припухшие половые губы — тёмно-розовые, блестящие от выступившей влаги.

Она стояла передо мной — полностью обнажённая — и не пряталась. Не прикрывалась, не смущалась, не отводила взгляда. Напротив — она снова наслаждалась тем, как я на неё смотрю. Тем, как мой взгляд скользит по её телу: по плечам, по груди, по изгибу талии, по бёдрам и ниже — туда, где тёмный треугольник волос блестел в мягком свете лампы. Она впитывала это внимание, как сухая земля впитывает воду.

Через пару секунд она опустила руку вниз — медленно, нежно — и коснулась себя.

Пальцы скользнули по тёмным завиткам, раздвинули припухшие, влажные половые губки, открывая взгляду то, что было скрыто. Розовую, блестящую глубину — маленький, тугой входик, который пульсировал в такт её дыханию. И выше — аккуратную бусину клитора, набухшую и любопытно выглядывающую из-под капюшончика.

— Илья, — произнесла она тихо, и в голосе её прозвучала та самая нежность, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Я хочу, чтобы вы взяли меня грубо и жестко. Прямо здесь, на моём любимом пианино. Вы же не против?

Я усмехнулся — не над ней, а над ситуацией и над этим днём, который всё никак не кончался, и над собой.

— С удовольствием, Элеонора Сергеевна, — ответил я хрипло. — Но думаете, там будет удобно?

Она улыбнулась — широко, открыто, — и в этой улыбке мелькнуло что-то молодое, озорное, чего я не видел в ней раньше.

— Именно так. Идите за мной.

Элеонора развернулась и пошла к пианино, а я, встав, проследовал за ней.

Она двигалась легко, почти бесшумно, и её босые ступни оставляли на паркете едва заметные следы. Подойдя к инструменту, она опустила крышку — плавно, аккуратно, будто закрывала книгу, — и оперлась о неё бёдрами. Потом чуть приподнялась, села на лакированное чёрное дерево и медленно, глядя мне прямо в глаза, раздвинула ноги.

Теперь она была передо мной — полностью открытая, беззащитная и одновременно царственная, как королева на троне. Только троном ей служило старое пианино, а короной — рассыпавшиеся по плечам волосы.

— Идите ко мне, — сказала она и протянула ко мне руку, а затем игриво поманила пальцем. — И не переживайте. Этот инструмент выдержит всё.

Я смотрел на неё — на её киску, которая блестела в мягком свете лампы, влажная и открытая, манящая. Между раздвинутых ног всё было видно до мельчайших деталей, и этот вид снова пробуждал во мне дикого зверя, и сопротивляться этому внутреннему порыву возбуждения… этому зову похоти и разврата не было ни сил, ни желания.

Сделав всего еще один шаг, я оказался так близко, что головка моего члена коснулась её промежности. Прижалась к влажным складкам, скользнула по ним, и она тихо, почти беззвучно простонала — негромко, но так, что у меня по спине пробежала дрожь.

— Войдите в меня, — прошептала она и закрыла глаза в предвкушении. — Ну же…

Я взял свой член в руку и провёл головкой по её половым губам — медленно, снизу вверх, раздвигая складки, но не входя внутрь. Смазка покрывала головку, делая её скользкой и блестящей. И я сделал так пару раз, и с каждым движением она вздрагивала и подавалась бёдрами навстречу.

И затем, решив, что я уже достаточно заставил её ждать, я вошёл внутрь.

Это было не резко, не грубо — плавно, одним долгим, глубоким движением. И я почти не почувствовал сопротивления. Она была настолько мокрой, что член просто скользнул внутрь, словно дорогой гость. Стенки раздвинулись, принимая меня целиком, и обхватили так плотно, так туго, что я замер на секунду, боясь кончить прямо там от всего этого хлынувшего со всех сторон удовольствия.

Она выдохнула — длинно, прерывисто — и откинулась назад, опираясь руками о крышку фортепиано. Грудь её приподнялась, бёдра раздвинулись ещё шире, и я почувствовал, как внутри неё всё сжимается и пульсирует вокруг моего члена.

Я начал двигаться медленно, размеренно, давая не только ей привыкнуть, но и себе. Она была такой узкой, такой влажной, что каждый толчок отдавался приятным эхом где-то в позвоночнике.

Сделав еще несколько толчков, сохраняя темп, я взял её ногу под коленом, приподнял и раздвинул чуть шире, открывая доступ глубже. И тут же вошёл до самого конца, до упора, чувствуя, как её стенки сжимаются вокруг меня.

Она тут же вскинула руку, обхватила меня за шею и притянула к себе. Я наклонился, и она прижалась ко мне всем телом — грудью, животом, бёдрами, — обнимая так, будто мы были не случайными любовниками на крышке старого пианино, а давними и изголодавшимися друг по другу.

Её лицо оказалось совсем близко. Я чувствовал её жаркое, прерывистое дыхание на своей щеке, слышал каждый всхлип, каждый стон, каждый шёпот. Она дышала часто и сбивчиво. А я продолжал двигаться, держа её ногу на весу и чувствуя, как она с каждым моим проникновением чуть вздрагивает и будто еще сильнее прижимается ко мне.

Её пальцы на моей шее сжались, ногти чуть царапнули кожу. Она не стонала — она дышала. Громко, часто, влажно, и это дыхание было интимнее любых слов. И чем дольше я это слышал — этот ритм, этот шёпот, эти всхлипы, — тем сильнее внутри разгорался пожар возбуждения.

Я уже не думал ни о чем.

Осталась только она — эта женщина, которая дышала мне в шею, и каждую новую секунду я хотел большего. Хотел глубже и сильнее, хотел раздолбать эту её мокрую, тугую дырочку так, чтобы она запомнила меня навсегда.

Перехватив её бёдра обеими руками, притянул к себе резче и вошёл до упора — так глубоко, что она вскрикнула. Не от боли — от неожиданности. И я тут же вышел почти полностью и снова вошёл. И снова. И снова.

Ритм стал жёстче, темп — быстрее.

Крышка пианино под нами глухо гудела, отзываясь на каждый толчок, будто аплодируя нашей страсти. Я смотрел на неё — на её лицо, искажённое наслаждением, на её губы, которые беззвучно шептали что-то, — и чувствовал, как желание превращается