Следователь по особо важным… телам. 18+ - Игорь Некрасов - Страница 51

подбирает слова, чтобы рассказать обо всем помягче.

— Знаете… — начала она и снова остановилась. Пальцы её коснулись края скатерти, огладили кружевной узор. Она смотрела на меня — и будто сквозь меня одновременно. — Вот… у вас есть любимая женщина?

Вопрос прозвучал неожиданно — настолько, что я чуть не переспросил, но сдержался.

— Нет, — ответил я коротко.

Она улыбнулась. Мягко, почти нежно — и от этой улыбки в её усталых зелёных глазах на секунду проступило что-то прежнее, молодое, ещё не тронутое сединой и разводом.

— Вот тогда вам совет, — сказала она тихо, но без прежней горечи. — Надо уделять больше внимания своей любимой женщине. Не отмахиваться и не думать, что она сама справится со всем. Что ей достаточно дома, денег, ребёнка. Что её чувства к вам — это что-то само собой разумеющееся. Женщина не цветок в горшке. Её мало просто поливать.

Я молча кивнул, но внутри усмехнулся.

Красиво говорит, ничего не скажешь, — подумал я. — Женщина не цветок, поливать недостаточно… однако, как мне известно, тем людям, кто так говорит, всегда чего-то не хватает. Будь это любовь, внимание или деньги — всегда найдется причина. Но сейчас не об этом. Она так и не назвала причину развода. Всё ходит вокруг да около, а прямой ответ — вот он, где-то рядом, но она его не произносит. То ли щадит себя, то ли меня, то ли память о бывшем муже.

Я решил зайти с другой стороны.

— Элеонора Сергеевна, я, если честно, не совсем понял. Вам мало уделяли внимания, и вы поэтому разошлись?

Что это за отношения такие, которые могут развалиться из-за «малого внимания»? — сетовал я. — Разве они были крепкими? Разве это достаточная причина разрушить семью?

Она подняла на меня глаза и улыбнулась — на этот раз уже не грустно, а с той мягкой, почти снисходительной мудростью, какая бывает у женщин, давно разобравшихся в себе и в жизни.

— Конечно, — сказала она просто. — Это основа женского счастья. Внимание. Не деньги, не дом, не даже любовь, если она молчалива. А когда тебя слушают. Когда ты приходишь вечером, а муж спрашивает не только «что на ужин», а «как прошёл твой день». Когда он помнит, какого цвета у тебя глаза. Какие цветы ты любишь. Когда он не просто живёт рядом, а присутствует в твоей жизни. Саша… он был замечательным. Но со временем он забыл, что я женщина. Он помнил только, что я жена.

Я усмехнулся — не зло, а скорее задумчиво — и чуть склонил голову набок.

— Разве он не психолог? Тот, кто может всё расставить по полочкам. А конфликты, чувства, недопонимания — это же его работа. Неужели вы не могли решить всё без развода? Или я чего-то не понимаю?

Я смотрел на неё в упор, пытаясь наконец вытащить тот самый прямой ответ, которого она так ловко избегала.

Элеонора Сергеевна выдерживала мой взгляд — спокойно, без вызова, — и вдруг она чуть усмехнулась. Не фыркнула, как раньше, а именно усмехнулась — уголками губ, едва заметно.

— Вы правда хотите это услышать? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония.

Я уже открыл рот, чтобы ответить — что-нибудь дежурное, вроде «разумеется» или «для дела важно», — но она не дала мне сказать.

Элеонора Сергеевна чуть подалась вперёд, и в свете лампы её лицо на мгновение стало почти молодым — не чертами, а выражением. Тем самым, какое бывает у женщин, которые собираются сказать что-то, чего не говорят посторонним.

— Понимаете, Илья… — начала она, и её голос стал мягче, интимнее. — Можно сколько угодно быть психологом. Знать теорию и уметь раскладывать чужие чувства по полочкам. Но есть вещи, которые не лечатся разговорами. И не объясняются. И даже не решаются на сеансах.

Она провела пальцем по краю кружевной скатерти — медленно, задумчиво — и продолжила:

— Когда мужчина перестаёт прикасаться к женщине… Не в бытовом смысле. Не только не подать руку, не только не поцеловать в щёку перед сном. А когда он… перестаёт её хотеть. Когда в спальне становится тихо, как в библиотеке. Когда ты лежишь рядом с человеком, которого любишь, и чувствуешь себя невидимкой. Не женщиной, а… предметом интерьера. Красивой вазой, которую поставили на полку и забыли.

Она подняла на меня глаза. В них больше не было ни грусти, ни иронии — только спокойная, почти клиническая честность.

— Этого никакой психоанализ не лечит. Можно обсуждать это годами, ходить к терапевтам, писать друг другу письма. Но если мужчина не хочет женщину — никакие слова не помогут. А Саша… он перестал меня хотеть. Ему было достаточно работы, книг, пациентов, а я ему стала не нужна… как женщина.

Я слушал, не перебивая, но внутри уже всё закипало. Не от злости — от нетерпения. Она снова уходила в дебри, говорила красиво, складно, но всё вокруг да около, и я, сам того не ожидая от себя, выдал:

— И… вы ему изменили?

Элеонора Сергеевна чуть улыбнулась — и на её щеках проступил лёгкий, почти девичий румянец. Она не отшатнулась, не оскорбилась, только покачала головой и, поправив прядь волос, упавшую на висок, ответила вполголоса:

— Я бы так не сказала, я просто решила попробовать что-то новое. Ощутить, что ты ещё живая, и ощутить, что на тебя смотрят не как на жену и мать, а как на желанную женщину. — она посмотрела на меня — внимательно, изучающе, — и уголки её губ дрогнули. — Осуждаете меня?

— Нет, — ответил я. — Всякое бывает. Я просто хотел узнать причины. — я выдержал паузу. — А скажите, Ника… она знала о причине развода?

Элеонора Сергеевна еще ближе наклонилась ко мне через стол, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Словно я спросил очевидную глупость.

— Разве такое говорят детям? — спросила она почти шёпотом.

— Не знаю, — ответил я, чуть растерявшись. — У меня нет детей. Но думаю…

Я осёкся.

В голову, как назло, ничего не приходило. Ни умного, ни глупого. Я вдруг почувствовал себя не следователем, а просто мужчиной, который сидит на кухне у одновременно мудрой и падшей женщины и не знает, что сказать.

— Кстати, — начал я, решив сменить тему, пока не стало совсем неловко, но в голове было совершенно пусто. — …

Элеонора Сергеевна чуть прищурилась, и на её губах снова появилась лёгкая, понимающая улыбка. Она явно приняла мой вопрос за что-то другое — то ли за подкол, то ли за завуалированную насмешку.

— Всё-таки осуждаете? — сказала она, но без злобы и без