Следователь по особо важным… телам. 18+ - Игорь Некрасов - Страница 50

нахмурилась — не от неприязни, а скорее от нежелания касаться этой темы, — но ответила:

— Она поступила на маркетинг, но не закончила. Ушла, по-моему… на третьем курсе. Сказала, что хочет заниматься блогом, и я, если честно, тогда даже не знала, что это, но, в конце концов, я сама всю жизнь занимаюсь тем, что люблю. Разве я могла ей запретить?

— Понятно, — ответил я и, помедлив ровно секунду, перешёл к следующему вопросу: — Элеонора Сергеевна, а что вы скажете про мужа вашей дочери? Про Евгения. Как вам кажется, какие у них были отношения? Они не ругались?

Она чуть выпрямилась на стуле — не защитно, а скорее собираясь с мыслями, — и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было ни враждебности, ни желания что-то скрыть, скорее это была усталая и спокойная честность.

— Женя? — переспросила она, и в голосе прозвучала та особая интонация, с какой говорят о людях, которых давно приняли в семью. — Он хороший. Знаете, когда Ника сказала, что выходит замуж, мы с мужем испугались. Она же совсем юная была, девятнадцать лет. Думали: рано, неопытная, обожжётся. Но Женя… он нам сразу понравился. Спокойный, воспитанный. Не из тех, кто будет кричать или махать кулаками. Даже… могу сказать, что он на неё буквально молился.

Она замолчала, подбирая слова, и её тонкие пальцы снова коснулись края скатерти.

— Я бывала у них в гостях. Да и они у меня. И я никогда не слышала, чтобы они ругались. Не то чтобы подслушивала, но… вы же знаете, как это бывает. Приезжаешь, сидишь за столом, и по тому, как люди переглядываются, и даже как подают друг другу соль, уже всё понятно. Между ними было тепло. Настоящее. Я ещё думала: слава богу, дочь выбрала хорошего человека и… не повторила мою ошибку.

Последнюю фразу она произнесла тише, будто адресовала её не мне, а себе самой.

Я сделал вид, что не заметил этой тени, и записал в блокнот: «Тёплые отношения. Никогда не ругались». Потом поднял глаза и спросил:

— А ваша дочь никогда не жаловалась на него? Даже в мелочах? Может, говорила, что он стал каким-то не таким в последнее время? Отдалился, пропадал где-то, и меньше уделял внимания?

Элеонора Сергеевна покачала головой — медленно, но уверенно.

— Нет-нет, если бы что-то было — она бы мне сказала. Мы не каждый день созванивались, но когда у неё что-то случалось — хорошее или плохое — она всегда делилась. А про Женю… она его любила. Я это видела. Даже когда они просто сидели рядом, она к нему льнула, как котёнок. А он… он смотрел на неё так, будто до сих пор не верит, что она выбрала именно его.

Она замолчала, и в наступившей тишине стало слышно, как на кухне капает вода из крана — мерно, ритмично, как метроном.

Я дописал последнюю фразу в блокноте, закрыл его и понял, что что-то в этом деле упорно не складывалось.

Идеальный муж. Идеальная жена. Идеальный дом. И при этом — разгромленный кабинет, кровь на косяке и женщина, которая исчезла.

Я вздохнул — негромко, но Элеонора Сергеевна, кажется, всё равно услышала. Потому что посмотрела на меня с той особенной, тревожной чуткостью, какая бывает у людей, привыкших улавливать малейшие перемены в настроении собеседника. Я отвёл взгляд, сделав вид, что перечитываю свои записи, хотя на самом деле думал совсем о другом.

Разговорами тут явно не поможешь… — заключил я. — Мы ходим по кругу.

Я поднял глаза, поймал её взгляд и спросил:

— Элеонора Сергеевна, скажите, а почему вы так редко общались с дочерью? Вы сказали — созванивались раз в несколько дней, но почему не каждый день. Может, вы переписывались?

Она покачала головой — мягко, но с той же спокойной уверенностью, с какой говорила обо всём остальном.

— Нет-нет. У меня нет привычки переписываться. Я люблю слышать голос. Интонацию. По тексту разве поймёшь, что у человека на душе? А по голосу — сразу слышно. Когда Ника звонила, я уже по первому слову знала, в каком она настроении. Одно «Мам» — и всё понятно. В сообщениях этого нет. Там только бесчувственные буквы.

Я кивнул, делая вид, что понимаю. Хотя про себя подумал, что переписка в расследовании — это подарок.

Сообщения можно поднять, прочитать, приобщить к делу. А интонации — их не сохранишь, не процитируешь в протоколе. Но переубеждать взрослую женщину, которая тридцать лет учит детей музыке и привыкла доверять слуху больше, чем буквам, было бы глупо.

— … а редко мы стали общаться… — продолжила она, и голос её чуть потускнел. — … после того, как с мужем развелись.

Она опустила взгляд на свои руки и замолчала. За окном в это время уже темнело, а я сидел молча, пока часы на стене отсчитывали секунды.

— Ника тогда тяжело это пережила, — добавила она тише. — Хоть она была уже взрослой, но всё равно… развод родителей…

Я слушал и понимал: вряд ли этот разговор даст мне что-то, что поможет в поисках Ники. Мать, которая редко видела дочь, не переписывалась, не замечала странностей, — какой с неё спрос? Но любопытство, профессиональное и человеческое, уже взяло верх. Отец Ники намекнул на измену — сухо, с достоинством, но так, что всё было понятно без лишних слов. А теперь передо мной сидела та самая женщина, из-за которой, если верить Александру Тимуровичу, всё и рухнуло. И я не мог уйти, не спросив.

Я помедлил, подбирая слова, а потом задал вопрос прямо:

— Элеонора Сергеевна, простите, если лезу не в своё дело. Но ваш бывший муж сказал, что пять лет назад вы развелись. Он не вдавался в подробности, но мне важно понять, в какой атмосфере жила Ника, поэтому я обязан спросить: почему вы развелись?

Она подняла на меня глаза.

В них не было ни обиды, ни возмущения — только та самая застарелая грусть, которая, кажется, поселилась в этом доме вместе с фиалками и старым пианино.

Она молчала несколько секунд, а потом заговорила — ровно, но так тихо, что мне приходилось напрягать слух:

— Саша? И без подробностей? Какая новость… — она чуть фыркнула, и в этом звуке было больше горечи, чем насмешки. — Надо же… обычно про это он любил рассказывать… детально.

Последнюю фразу она вновь произнесла будто себе самой, глядя куда-то в сторону пианино, на котором всё ещё лежали раскрытые ноты. Потом она перевела взгляд на меня и снова замолчала.

Пауза затягивалась.

Я видел, как она