Шах и мат среди звёзд - Алессандро Барбалья - Страница 7
7
Я догадывался, что астрофизика ужасно далека от земных маскарадов, да и без мамы папа уж очень грустил… Но всё-таки я не терял надежды. В магазине Ирмы я купил очки с толстой чёрной оправой и лохматыми усами под большим носом. Надеваешь такие – и вылитый Граучо Маркс, комик, который так нравился папе.
План был такой: папа – Граучо Маркс, а я – его смех. Та ещё парочка! «Эй, смотрите, это же брюзга Маркс и его фирменный смешок», – раздавалось бы отовсюду, а следом доносился бы хохот. Я думал, что это будет триумф.
Очки я решил вручить папе на празднике, поэтому спрятал их в рюкзак. Сам я оделся совсем обычно и даже не обмолвился о маскараде, иначе ни за что бы не вытащил папу из дома. Я позвал его прогуляться, но как только мы дошли до места и он услышал музыку, увидел повсюду конфетти, серпантин… Как только папа понял, где мы находимся (а он, конечно, заметил волшебника Мерлина, танцующего с сыном в костюме филина Архимеда), лицо его сделалось бледнее мела, а глаза потухли, совсем как у зомби. Тут уж было не до очков! Хотя его суровый взгляд на бледном усталом лице мог легко сойти за маску.
– А это ещё кто? – спросила Вики. – Трилобит из юрского периода?
Как ни странно, его гримасе очень шли и серый костюм, и скованность движений (каждый шаг почему-то давался папе с огромным трудом).
– Трилобиты жили в палеозое, Вики! Хотя какая разница, папа сегодня без костюма.
– Ты скажи ему, пусть он хотя бы притворится, потому что эта мина выглядит жутковато. Он как призрак из «Рождественской песни» Диккенса!
В тетрадке Вики вела главу о призраках из старинных романов, но только о самых занудных (в смысле, занудных призраках).
Так я и стоял с папой-истуканом, бледным как рождественский призрак, зачем-то явившийся в мае, как вдруг понял, что сам во всём виноват. Это из-за меня папе стало плохо. Пока мы не вышли на улицу, всё было в порядке!
Вернувшись домой, папа снова уселся читать книгу, а о новых вылазках не было и речи. В начале июня в школе раздавали табели успеваемости, и я, чтобы хоть немного расшевелить папу, соврал, что он просто обязан пойти.
– Пап, мне не покажут табель!
– С чего ты взял, Тито?
– Ты должен в нём расписаться.
– Принеси табель домой, я распишусь, что не так?
Я ответил, что так нельзя, хотя на самом деле было можно, и не просто можно, а вообще-то все так делали.
На полпути к школе (мы даже до Ирмы не дошли), папа вновь превратился в рождественский призрак.
– Тито, мне не по себе. Давай больше никуда не пойдём. Договорились?
Я согласился и дал папе слово.
Когда я рассказал обо всём Вики, по-моему, даже она расстроилась: «Что мы имеем: из дома не выходит, на телефон не отвечает, с тобой не говорит. Сидит на диване и читает?»
Я кивнул.
– Ну, похоже, что дело труба. Думаю, пора вмешаться.
– А что тут сделаешь?
– Не знаю, давай хотя бы на велике прокатимся?
Она запрыгнула на раму, и я ударил по педалям.
Глава 8
Witajcie!
«Приветствую!»
(польский язык)
Постойте! Давайте прервёмся на минутку. Хочу подробнее рассказать о дедушке Механике и том, чем он знаменит. Ведь до сих пор было сказано слишком мало (всё равно что бросить мельком: «Луна далеко». Ну уж нет! Расстояние до Луны равно 38 миллиардам и 440 миллионам сантиметров. То-то же!).
Точность говорит на языке чисел, а значит, дедушка Механик – самый что ни на есть номер один.
В тот вечер, когда в гостиной перегорела лампочка, он поднялся на стремянку вовсе не для того, чтобы вкрутить новую, купленную по пути у Ирмы. Нет! Он починил перегоревшую!
Откуда я знаю?
Считайте!
Раз: У Ирмы нет лампочек… в её магазине есть всё, кроме того, что нужно.
Два: Я смотрел, как дедушка работал, всё видел своими глазами и считал до тридцати.
Три… Четыре… Пять…
– Ага, перегорела, – кряхтел дедушка, протягивая руку к потолку, когда я добрался до семи. – Не велика беда!
Он вынул прозрачную надутую колбу и поднёс к глазам, а винтовую ножку отложил на верхнюю ступень стремянки. В колбе дрожала разорванная спираль.
Лампочка горит благодаря такой вольфрамовой спирали: электрический ток раскаляет её и заставляет светиться. Вот только если спираль придёт в негодность (а рано или поздно это случается), света больше не жди.
Пока я считал (восемнадцать… девятнадцать… двадцать…), дедушка хорошенько рассмотрел витки, а затем вынул из кармана крошечный пинцет, как у часовщика, и тонюсенькую отвёртку, как у окулиста. Он соединил кончики спирали узелком, будто шнурки завязал.
(Двадцать пять… двадцать шесть… двадцать семь…)
Совсем малюсеньким узелком!
Затем дедушка собрал лампочку и вкрутил в плафон.
– Выключатель, – указал он мне.
Я щёлкнул.
Загорелся свет.
– ТРИДЦАТЬ!
– Тридцать один. – Дедушка спрыгнул со стремянки. – Тридцать два. – Потрепал меня по голове, взлохматив волосы.
Вот это да! После починки в руках у дедушки осталась какая-то деталь, а наша лампочка светила ярче прежнего.
В этом и заключалась его магия! Работа дедушки непременно давала что-нибудь в остатке, и он уносил с собой детальку, колёсико, болтик, сущую мелочь, а сам прибор или вещица работали даже лучше, чем раньше.
Хотите ещё примеры?
Как-то мама с папой возвращались с покупками домой, и перед самым подъёмом к Миазино в машине заглох двигатель.
В автомастерской провозились бы дольше тридцати секунд, а родители очень спешили. Тут-то и пришёл на помощь дедушка Механик.
– Н-да, двигатель – это не игрушка! Придётся повозиться. Вы, ребята, не слишком торопитесь?
– Ну как вам сказать, – замешкался папа (ага, при маме он ещё разговаривал). – Сколько времени вам понадобится?
– Ну где-то сорок… – Дедушка Механик почесал затылок.
– Сорок дней?
– Сорок секунд.
И не соврал.
Он открыл капот и хорошенько со всех сторон осмотрел двигатель, а затем разобрал его на тридцать пять деталей. Папа так и сказал: «Тридцать пять», потому что все пересчитал. Для работы папа делал сложнейшие расчёты, хотя отрегулировать температуру в обогревателе знания по астрофизике ему не
- Предыдущая
- 7 / 25
- Следующая