Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна - Страница 21

К оглавлению

юристом всю оставшуюся жизнь?

Олеся резко сказала:

— Пап, пойдем.

Он не сразу отвел от меня взгляд.

— Это не закончено, Маша.

Я кивнула.

— Я знаю. Поэтому и подала заявление.

Он сжал ручку чемодана.

Олеся уже начала спускаться, и ему пришлось пойти за ней.

Я закрыла дверь.

Не хлопнула.

Закрыла тихо.

На два оборота.

С цепочкой.

Потом прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.

В квартире стало так тихо, что я услышала, как в кухне капает кран.

Олеся уехала к отцу.

Но впервые она ушла от меня не такой, какой пришла.

Она все еще злилась. Все еще сомневалась. Все еще не понимала, почему несколько секунд могут стать последней каплей.

Но теперь она знала: я плакала.

Теперь она знала: я не хочу делать ее оружием.

Теперь она видела, что отец называет спектаклем то, что для меня стало защитой.

Иногда правда не приходит целиком.

Иногда она входит в дом маленькой трещиной.

Через паузу.

Через вопрос.

Через два слова дочери:

«Не надо».

Я поднялась с пола, пошла на кухню и вылила остывший чай.

На столе лежал старый альбом. Олеся забыла его закрыть до конца. С фотографии смотрела я — молодая, смеющаяся, с открытым лицом.

Я коснулась снимка пальцами.

— Я найду тебя, — сказала тихо.

И впервые за много дней поверила, что это возможно.

ГЛАВА 5. Вещи, которые остались моими

В дом Александра я поехала через три дня после разговора с Олесей.

Не одна.

Дмитрий Мокеев предложил прислать со мной помощницу из офиса, но я отказалась. Не потому что хотела быть храброй. Просто понимала: если войду туда с чужим человеком, Александр воспримет это как объявление войны. А мне нужно было не воевать.

Мне нужно было забрать свои вещи.

Свои — странное слово после двадцати лет брака.

В большом доме почти все казалось общим, но стоило начать перечислять, и выяснялось, что по-настоящему моего там было не так много. Одежда. Книги. Мамины письма. Несколько фотографий Олеси, которые я не хотела оставлять в рамках на чужой теперь стене. Документы. Пара украшений, подаренных мамой. Шкатулка с детскими Олесиными записками. Старый плед, который Александр терпеть не мог, потому что он «портил вид гостиной».

Я составила список заранее.

Мокеев заставил.

— Не едьте туда на эмоциях, — сказал он. — Поедете за шарфом, выйдете с вазой, а нужный документ забудете. Список держит голову на месте.

Список действительно держал.

Я переписала его дважды. Первый вариант был неровным, злым: «мое», «мамино», «Олесино», «не оставлять ей». Второй получился спокойнее.

Папка с документами.

Дипломы и свидетельства.

Мамины письма.

Фотоархив Олеси.

Личные книги.

Одежда по сезону.

Украшения из малой шкатулки.

Но в самом низу я все равно добавила: «Не брать то, что будет тянуть назад».

Эту строку я никому не показала.

С Александром мы договорились через Мокеева. Точнее, Мокеев написал его представителю официальный короткий текст, а Александр ответил мне лично, нарушив границу в первой же возможности.

«Можешь приехать в четверг с 12 до 14. Меня не будет. Никита откроет.»

Я прочитала и сразу поняла: «меня не будет» — не уступка. Это способ не видеть, как я забираю свою жизнь из его шкафов.

Я ответила только:

«Буду в 12:00.»

Потом стерла.

Написала:

«Приеду к 12:00.»

Отправила.

В четверг утром я проснулась раньше будильника. За окном было серое небо, такое низкое, будто оно решило лечь на крыши домов и больше не вставать. В маминой квартире пахло кофе и стиральным порошком. Я уже знала, какая конфорка нагревается быстрее, где скрипит половица, как поставить чашку на стол, чтобы она не качалась.

Квартира переставала быть временным убежищем.

Она еще не стала домом.

Но уже перестала смотреть на меня как на гостью.

Я надела темные брюки, свитер, пальто. Волосы собрала. Помаду не стала красить. Не из принципа. Просто не хотела думать, достаточно ли она бледная для чужого вкуса.

Перед выходом проверила список, документы, телефон, ключи.

Потом остановилась у зеркала.

— Забрать вещи, — сказала я своему отражению. — Не прошлое.

Отражение выглядело усталым, но уже не потерянным.

Такси я вызвала сама. Машина приехала через восемь минут. Водитель был молчаливый мужчина с аккуратно подстриженной бородой. Он уточнил адрес, кивнул и включил навигатор.

Когда город начал редеть, меня стало мутить.

Дорога к дому Александра была знакома до каждого поворота. Вот аптека, где я покупала Олесе сироп от кашля, когда она в пятом классе простыла перед контрольной. Вот поворот к частной школе, куда мы возили ее первые два года, пока не поняли, что ей там тяжело. Вот цветочный магазин, откуда привозили букеты к приемам. Вот длинный забор коттеджного поселка.

Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее внутри поднималось старое чувство: соберись, Маша. Держи лицо. Сейчас надо быть правильной.

Я сжала в руке список.

Не правильной.

Собой.

Охранник у ворот узнал меня сразу.

Конечно, узнал.

Я двадцать лет въезжала сюда то рядом с Александром, то одна, то с Олесей, то с полным багажником продуктов, цветов, подарков, пакетов из химчистки, декора к очередному приему. Но сегодня он смотрел на меня иначе. Слишком быстро отвел глаза, когда открыл ворота.

Значит, уже знал.

В домах вроде нашего новости не распространяются. Они просачиваются.

Такси остановилось у крыльца.

Я расплатилась, попросила водителя подождать час. Он кивнул. Я вышла и несколько секунд стояла перед домом, не двигаясь.

Он был красивый.

Надо признать.

Большой, сдержанный, темный фасад, высокие окна, каменная лестница, ухоженные ели вдоль дорожки. Дом Александра Царева был построен так, чтобы внушать уважение еще до того, как откроется дверь. Я когда-то гордилась им. Не самим камнем и стеклом, нет. Тем, что сумела сделать его живым. Выбирала шторы, спорила с дизайнером, искала старый дубовый стол, договаривалась с садовником, сажала гортензии, которые Александр называл «кустами», пока они не расцвели огромными белыми шапками.

Теперь гортензии стояли обрезанные, мокрые от дождя.

Я поднялась по ступеням.

Дверь открыл Никита Пономарев.

— Мария Сергеевна.

Он выглядел напряженным. На нем был темный костюм, но без галстука. В руках телефон. Наверное, уже отчитался Александру, что я приехала.

— Здравствуйте, Никита.

— Проходите.

Я вошла.

Дом встретил меня теплом, тишиной и запахом свежего кофе.

Не тем, который пила я.

Я всегда варила Александру крепкий черный кофе без сахара в семь тридцать. Себе — позже, если успевала. Сейчас запах был другой: мягче, с ванильной горчинкой. Я такой не пила.

В холле стояла новая ваза.

Высокая, прозрачная, с белыми розами.

Я не покупала ее.

Мелочь.

Такие мелочи и убивают.

— Александр Николаевич просил передать, что вы можете забрать личные вещи из спальни, кабинета и кладовой, — сказал Никита. — По остальному лучше согласовывать отдельно.

Я посмотрела на него.

— По остальному?

Он заметно смутился.

— Так было сказано.

— Я поняла.

Личные вещи — да. Дом — нет. Память — по согласованию. Воздух, наверное, тоже временно разрешен.

Я сняла пальто и повесила его на крючок. На мой крючок.

Рядом висело светлое женское пальто.

Не мое.

Очень дорогое, мягкая шерсть, аккуратный пояс, тонкий запах духов. Не резкий. Цветочный, холодный.

Я не спросила.

Никита увидел, куда я