Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна - Страница 20

К оглавлению

А я хочу, — сказала Олеся с горечью. — Потому что если додумать, хотя бы понятно, на кого злиться.

Я посмотрела на нее.

— Злиться можно и без полной картины. Просто не надо на злости строить решения.

Она усмехнулась.

— Это Мокеев сказал?

— Нет. Это я сейчас придумала.

— Неплохо.

На секунду между нами мелькнуло что-то прежнее. Тонкая ниточка. Не радость, нет. Но живое тепло.

Потом она спросила:

— А где ты будешь работать?

— Пока не знаю. Есть один вариант. Фонд помощи семьям военных. Мне дала контакт Ирина.

— Семьям военных? Серьезно?

— Да.

— После папы?

— Именно поэтому, наверное. Я слишком хорошо знаю, как выглядят сильные мужчины снаружи и их семьи изнутри.

Олеся посмотрела на меня странно.

— Ты раньше так не говорила.

— Раньше я много чего не говорила.

— Папе это не понравится.

— Я не делаю это, чтобы ему понравилось.

Она кивнула медленно.

Не согласилась.

Но услышала.

Ближе к вечеру Олеся достала телефон. На экране высветилось имя Александра. Она посмотрела на меня, будто спрашивала разрешения.

— Ответь, — сказала я.

Она вышла в коридор.

Квартира маленькая. Даже если не хочешь слышать, стены тонкие.

— Да, пап… Да, я у мамы… Нет, нормально… Мы разговариваем… Пап, не надо… Я сама решу… Нет, она не… Пап, я сказала, не надо.

Я сидела на кухне и смотрела в остывший чай.

Голос Олеси стал жестче. В нем появились интонации Александра, но теперь они были направлены против него. Не по сути, еще нет. Только по форме: она впервые не позволяла ему вести разговор полностью.

— Я не отчет пишу, пап… Да, я понимаю… Нет, я не остаюсь ночевать, у меня вещи в доме… Потому что там тоже мои вещи… Пап, хватит.

Сердце дернулось.

Не остаюсь ночевать.

Конечно.

Я же сама сказала, что не обижусь.

Значит, не имею права сейчас развалиться.

Олеся вернулась на кухню, положила телефон экраном вниз.

— Он приедет за мной через час.

— Хорошо.

— Ты точно…

— Точно.

Она села напротив.

— Мам, я не выбираю его против тебя.

— Я знаю.

— Просто там мои вещи. И мне надо поговорить с ним тоже.

— Конечно.

— И я не готова остаться здесь. Не потому что тут плохо. Просто…

— Потому что тогда это будет выглядеть как выбор.

Она кивнула.

— Да.

— Я понимаю.

Я действительно понимала.

И все равно внутри было пусто.

Мы вместе собрали ей чай в термос, который я нашла в шкафу. Глупо, наверное. Она ехала не в поездку, а в большой теплый дом, где был водитель, еда, отопление и отец. Но мне нужно было что-то дать ей с собой. Хоть чай.

Олеся не отказалась.

Потом мы сидели в комнате на диване. Она листала старый альбом с фотографиями, который достала с полки. Вот она маленькая у мамы на руках. Вот Александр молодой, еще не такой жесткий лицом, держит ее на плечах. Вот я в летнем платье, смеюсь, прикрыв глаза ладонью. Олеся долго смотрела на эту фотографию.

— Ты здесь такая счастливая, — сказала она.

Я наклонилась.

Фотография была сделана на даче у друзей, Олесе тогда было четыре. Александр стоял за кадром, помню. Он сказал что-то смешное, я рассмеялась, и мама успела нажать на кнопку.

— Я была счастливая, — сказала я.

— Тогда когда все испортилось?

Я не знала.

Это самое страшное.

Если бы был один день, один поступок, один предательский удар, можно было бы поставить крестик на календаре. Вот здесь. Вот тогда. Вот с этого все пошло не туда.

Но все испортилось не тогда, когда Александр перестал любить.

Может быть, он и не перестал.

Все испортилось, когда я перестала говорить, что мне больно, а он перестал замечать, что я молчу.

— Постепенно, — ответила я. — Так постепенно, что я сама долго не понимала.

Олеся провела пальцем по фотографии.

— Я не хочу, чтобы у меня так было.

— Тогда не учись молчать ради мира.

Она посмотрела на меня.

— А ты меня учила.

Боль вошла тихо.

Без удара.

Потому что это была правда.

Я учила дочь быть удобной, даже когда хотела научить быть доброй. Учила понимать чужую усталость раньше собственной. Учила сглаживать углы. Учила не спорить с отцом, когда он «не в настроении». Учила тому, от чего сама теперь пыталась спастись.

— Прости, — сказала я.

Олеся нахмурилась.

— Я не для этого сказала.

— Знаю. Но все равно прости.

Она закрыла альбом.

Звонок в дверь прозвучал в семь двадцать.

Мы обе вздрогнули.

Олеся встала.

— Это папа.

Я тоже поднялась.

Внутри все сжалось, но я пошла за ней в прихожую. Не открыть — нет. Олеся сама открыла бы. Но это была моя дверь. Моя квартира. И я не хотела прятаться в комнате, пока Александр забирает дочь.

Я посмотрела в глазок.

Он стоял на площадке.

Без формы. В темном пальто. Лицо закрытое, собранное. В руках ничего. Ни шарфа, ни цветов, ни извинений.

Олеся тихо спросила:

— Открывать?

Я могла сказать «да» так, будто мне все равно.

Могла сказать «нет» и поставить дочь между нами.

Я сказала:

— Открой на цепочке.

Она посмотрела на меня, но послушала.

Дверь открылась ровно настолько, насколько позволяла новая цепочка.

Александр сначала увидел Олесю.

Его лицо смягчилось.

— Собралась?

— Да.

Потом он перевел взгляд на меня.

Смягчение исчезло.

— Маша.

— Александр.

Мы стояли по разные стороны двери. Опять. Только теперь между нами была дочь.

— Можно без этого спектакля? — спросил он тихо.

Олеся резко повернулась к нему:

— Пап.

Он посмотрел на нее.

— Что?

— Не надо.

Всего два слова.

Но они изменили воздух на площадке.

Александр чуть нахмурился. Не привык, что Олеся говорит с ним таким тоном. Раньше, если она спорила, я вмешивалась, смягчала, переводила. Сейчас я молчала.

— Я просто хочу нормально забрать дочь, — сказал он.

— Я сама выхожу, — ответила Олеся. — Меня не надо забирать.

Он задержал на ней взгляд.

Потом кивнул.

— Хорошо.

Олеся сняла цепочку, открыла дверь шире, выкатила чемодан. Я стояла в прихожей и видела, как Александр смотрит за ее плечо: на старые обои, на новую цепочку, на мои домашние тапочки, на коричневую мамину сумку у стены.

Этот взгляд был хуже слов.

В нем читалось: вот до чего ты себя довела.

И еще: я все равно верну тебя оттуда.

— Спасибо за чай, — сказала Олеся мне слишком громко.

— Позвони, когда доедешь.

— Хорошо.

Она шагнула ко мне и вдруг обняла.

Быстро. Неловко. При Александре.

Я успела только прижать ладонь к ее спине.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— Я тоже, — ответила она так тихо, что, может быть, слышала только я.

Потом она вышла на площадку.

Александр взял чемодан за ручку. Движение привычное, отцовское. На секунду я увидела не противника, а мужчину, который когда-то носил спящую дочь из машины на руках, чтобы не разбудить.

Это почти сломало меня.

— Мы поговорим позже, — сказал он мне.

Не вопрос.

Я посмотрела на него спокойно, насколько смогла.

— Через Дмитрия Андреевича.

Лицо Александра стало жестче.

— Ты правда собираешься прятаться за