Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна - Страница 19

Почему ты мне раньше не говорила?

Я улыбнулась без радости.

— Что бы я сказала? «Дочка, твой папа не слышит меня за завтраком»? «Дочка, мне больно, что он опять забыл спросить, чего хочу я»? «Дочка, я чувствую себя мебелью в большом доме»?

— Не надо так.

— Вот видишь.

— Просто… — она потерла лоб. — Я правда не понимаю. У вас же все было нормально.

Нормально.

Как много браков умирает под этим словом.

Нормально — это когда не кричат.

Нормально — когда не пьют.

Нормально — когда деньги есть.

Нормально — когда никто не уходит.

Нормально — когда женщина плачет тихо и быстро умывается, потому что через двадцать минут придут гости.

— Я тоже долго думала, что нормально, — сказала я.

Олеся посмотрела на меня внимательно.

Впервые за весь разговор не как обвинитель.

Как дочь.

— Ты плакала?

Я не сразу ответила.

— Когда?

— В браке.

Вопрос был простой. Детский почти. И именно поэтому страшный.

Я могла соврать. Сказать: «Иногда, все плачут». Смягчить. Сберечь ее красивую память о семье.

Но красивая память уже дала трещину.

— Да, — сказала я. — Плакала.

Лицо Олеси изменилось.

Не сильно. Только губы дрогнули.

— Часто?

— Не хочу считать.

Она опустила глаза на кружку.

— А я не видела.

— Я не хотела, чтобы ты видела.

— Почему?

— Потому что думала, что хорошая мать должна сохранять для ребенка спокойный дом.

Олеся тихо сказала:

— Но если дом спокойный только потому, что ты плачешь в ванной, это же…

Она не договорила.

Я тоже не стала.

Мы обе услышали конец фразы.

Это же не спокойный дом.

За окном проехала машина, окатив водой край тротуара. Где-то в соседней квартире громко включили музыку и почти сразу выключили. Жизнь за стенами была простой, шумной, чужой.

Олеся обхватила себя руками.

— Папа сказал, ты сняла кольцо и бросила в бокал. Это правда?

— Положила. Не бросила.

— Какая разница?

— Для меня большая.

Она посмотрела с недоумением.

— Я не хотела устраивать сцену, — объяснила я. — Не хотела кричать. Не хотела, чтобы гости потом рассказывали, как жена генерала Царева не выдержала. Я просто сняла его и ушла.

— Но это же все равно сцена.

— Возможно.

— Папа нашел кольцо?

— Да.

— Он не сказал.

Я почувствовала укол.

Не сказал.

Значит, оставил при себе ту часть, где мое решение было не истерикой, а символом. Слишком ясным. Слишком страшным.

— Он многое тебе не сказал, — произнесла я осторожно.

Олеся сразу напряглась.

— Например?

Я покачала головой.

— Нет. Не так. Я не буду выдавать тебе список против отца.

— Мам!

— Олеся, я понимаю, что тебе хочется ясности. Но я не хочу, чтобы ты потом вспоминала этот разговор как день, когда мать посадила тебя напротив и начала разрушать отца в твоих глазах.

— А если он сам разрушает тебя в моих?

Фраза вырвалась у нее неожиданно. Она будто сама испугалась.

Я замерла.

— Разрушает?

Олеся отвела взгляд.

— Он не говорит прямо. Но… говорит, что ты не справишься. Что ты всегда была домашней. Что ты не понимаешь, как устроены деньги и люди. Что вокруг тебя сейчас могут появиться те, кому выгоден скандал. Что юрист будет зарабатывать на конфликте. Что ты ведешь себя не как ты.

Я слушала и почти физически чувствовала, как Александр стоит за этими фразами: сдержанный, уставший, разумный. Он не ругает жену. Он беспокоится. Он объясняет дочери, что мать надо вернуть в безопасное место.

К нему.

— А ты как думаешь? — спросила я.

Олеся долго молчала.

— Я думаю, ты сейчас другая.

— Плохая другая?

— Не знаю.

Она подняла глаза.

— Раньше ты всегда сглаживала. Даже когда я с папой спорила, ты потом приходила и говорила: «Он устал», «он переживает», «он просто не умеет мягко». Всегда переводила его слова на человеческий язык. А теперь ты как будто перестала переводить.

У меня защипало глаза.

Господи.

Вот оно.

Моя дочь видела.

Пусть не все. Но видела.

— Да, — сказала я тихо. — Перестала.

— И мне от этого страшно.

— Мне тоже.

Олеся вдруг закрыла лицо руками.

Она не заплакала. Просто сидела так, сгорбившись, взрослая девочка на старой кухне моей матери. Я не знала, можно ли подойти. Раньше подошла бы сразу, обняла, прижала к себе. Теперь боялась, что она отстранится.

Но потом она сама сказала:

— Я не хочу, чтобы вы разводились.

Голос у нее сорвался.

Я встала, подошла и остановилась рядом.

— Знаю.

— Я понимаю, что это эгоистично.

— Нет.

— Эгоистично. Мне девятнадцать, я не маленькая. Я должна сказать: «Мам, если тебе плохо, уходи». А я хочу, чтобы все было как раньше.

Я осторожно положила руку ей на плечо.

Она не отстранилась.

— Это нормально, — сказала я. — Ты теряешь не просто картинку. Ты теряешь дом, в котором выросла.

— А ты?

— Я уже давно его теряла. Просто молча.

Олеся заплакала резко, зло. Не как маленькая — без всхлипов, почти беззвучно, вытирая щеки рукавом так, будто злилась на слезы. Я обняла ее. Сначала осторожно, потом крепче, когда она уткнулась лбом мне в живот, как когда-то в детстве.

Мы стояли на кухне, рядом с остывшим чаем, папкой документов и бутербродом, который никто не съел.

— Я не знаю, кому верить, — сказала она глухо.

— Не выбирай сейчас.

— А если папа спросит, что ты говорила?

— Скажи правду. Что мы разговаривали.

— Он спросит детали.

— Ты не обязана быть нашим отчетом друг для друга.

Она подняла на меня мокрые глаза.

— Он обидится.

— Возможно.

— Ты тоже обидишься, если я поеду к нему?

Больно было так, будто кто-то заранее вывернул нож, чтобы рана стала шире.

Я хотела сказать: да.

Хотела сказать: останься.

Хотела сказать: пожалуйста, не возвращайся в дом, где Виолетта знает, где стоят бокалы.

Но это было бы тем самым оружием, которым я не хотела ее делать.

— Нет, — сказала я. — Не обижусь.

Она смотрела, проверяя, вру ли.

Я добавила честнее:

— Мне будет больно. Но я не обижусь. Ты имеешь право любить отца и быть рядом с ним. Ваши отношения — не мой развод.

Олеся снова закрыла лицо руками.

— Почему ты сейчас говоришь правильно? — пробормотала она. — Так сложнее злиться.

Я тихо усмехнулась сквозь слезы.

— Прости.

— Не извиняйся.

Мы еще долго сидели на кухне.

Разговор стал рваным. Олеся задавала вопросы, иногда жесткие, иногда детские. Я отвечала не на все. Там, где начиналась территория взрослых унижений, замолкала или говорила: «Это между мной и отцом». Она злилась, потом понимала, потом снова злилась.

— А Виолетта была у вас дома раньше? — спросила она.

— Да. На мероприятиях.

— Без гостей?

Я замолчала.

Олеся заметила.

— Мам?

— Я не знаю точно. Иногда она приезжала по делам к Александру. Я не всегда была дома.

— А папа говорил?

— Что?

— Что она приезжала.

— Не всегда.

Олеся отвернулась к окну.

— Он сказал, она просто помогает.

— Возможно.

— Ты опять это говоришь.

— Потому что я не хочу додумывать за них.

—