Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна - Страница 18

К оглавлению

знаю. Хотела напугать его.

— Нет.

— Чтобы он извинился.

— Я не ухожу ради извинений.

— А ради чего?

Я посмотрела на свою кружку. Чай был слишком крепкий, почти черный.

— Ради того, чтобы больше не жить там, где меня не слышат.

Олеся резко встала из-за стола и подошла к окну.

— Это звучит как фраза из плохого фильма.

Я вздрогнула.

Потому что она была права.

Не по сути. По звучанию. Некоторые настоящие вещи, если произнести их вслух, действительно похожи на плохие фразы. Слишком простые для того количества лет, которое за ними стоит.

— Может быть, — сказала я. — Но другой у меня пока нет.

Олеся стояла спиной ко мне. На ней был серый свитер, который я покупала ей прошлой зимой. Я тогда долго выбирала размер, боялась, что не угадаю: дочь выросла, жила отдельно, сама покупала вещи. Свитер сел хорошо. Я обрадовалась так, будто выиграла маленькое право все еще знать своего ребенка.

— Мам, — сказала она, не оборачиваясь, — а что было на юбилее на самом деле?

Я почувствовала, как внутри все сжалось.

Вот он.

Вопрос.

Я могла рассказать так, чтобы Александр выглядел жестоко. Могла перечислить каждую деталь: Виолетта у бокалов, Виолетта у официантов, Виолетта рядом с ним, Романов, пауза, улыбка. Могла сказать: «Твой отец унизил меня при всех». Могла вложить в дочь свою боль и сделать ее свидетелем обвинения.

И, может быть, она бы поверила.

А может быть, испугалась бы и закрылась навсегда.

Я медленно поставила кружку.

— Пришла Виолетта Дрозд, — сказала я. — Ты ее знаешь?

Олеся обернулась.

— Видела пару раз. На мероприятиях у папы. Она вроде помогает с благотворительными приемами.

— Да. Она была на юбилее. Вела себя очень уверенно. Слишком уверенно для гостя.

— В смысле?

— Распоряжалась официантами. Подсказывала, что подавать. Стояла рядом с отцом. Знала, где что находится.

Олеся нахмурилась.

— Может, папа попросил ее помочь? Ты же сама всегда жаловалась, что устаешь на этих вечерах.

Я почти улыбнулась.

Всегда жаловалась?

Нет. Я не жаловалась. Иногда говорила: «Устала». И тут же слышала: «Так не надо было брать все на себя». Хотя если не брала, все равно спрашивали с меня.

— Возможно, — сказала я. — Может, попросил.

— Тогда что?

Я вдохнула.

— Один из гостей принял Виолетту за жену Александра.

Олеся смотрела на меня непонимающе.

— За тебя?

— Да.

— И?

Вот это «и» оказалось страшнее, чем я ждала.

Для нее это и правда могло быть просто неловкостью. Смешной ошибкой пожилого мужчины. Не причиной развода. Не точкой невозврата.

Я вдруг увидела ситуацию ее глазами и почти испугалась. Как объяснить то, что боль была не в ошибке, а в паузе? Не в Виолетте, а в том, что чужая женщина оказалась достаточно уместной на моем месте? Не в одной фразе, а во всех годах, которые сделали эту фразу возможной?

— Твой отец услышал, — сказала я. — И не поправил сразу.

Олеся молчала.

Потом спросила:

— Сколько он молчал?

— Несколько секунд.

Она отвела взгляд.

— Мам…

— Я знаю, как это звучит.

— Правда? Потому что звучит так, будто ты решила развестись из-за нескольких секунд.

Я кивнула.

— Да. Со стороны так и выглядит.

— А не со стороны?

— А не со стороны это были не несколько секунд. Это были двадцать лет, в которых я слишком часто ждала, что он сам поймет, где мне больно.

Олеся отошла от окна и села обратно. Уже не так резко. Но лицо у нее стало закрытым, почти как у Александра.

— Ты думаешь, у папы с ней что-то есть?

— Я не знаю.

— Но подозреваешь.

— Я знаю только то, что видела.

— А видела ты что? Что женщина помогала на празднике и какой-то дед перепутал ее с женой?

— Олеся.

— Нет, мам, правда. Я не понимаю. Папа сказал, что ты зацепилась за эту ситуацию, потому что давно себя накручивала. Что ты стала странно реагировать на его работу, на звонки, на людей вокруг.

Я смотрела на дочь и слышала Александра. Не его голос, нет. Его порядок мыслей. Такой ровный, убедительный, почти разумный.

Маша накрутила.

Маша устала.

Маша странно реагирует.

Маша не понимает, как устроен его круг.

И ведь часть этого даже могла казаться правдой.

Я действительно устала. Действительно реагировала острее последние месяцы. Действительно чувствовала Виолетту раньше, чем смогла назвать ее угрозой. Но если женщина чувствует холод, это еще не значит, что она придумала зиму.

— Я не буду убеждать тебя ненавидеть отца, — сказала я.

Олеся вздрогнула.

— Я не ненавижу его.

— И не должна.

— Я и тебя не ненавижу.

— Знаю.

— Не знаешь, — резко сказала она. — Ты вообще сейчас ничего не знаешь обо мне. Вы оба. Папа говорит одно. Ты другое. Все такими спокойными голосами, будто я маленькая и мне надо выдавать правду дозами. А я не маленькая. Я имею право знать, что происходит.

— Имеешь.

— Тогда скажи прямо: он изменил тебе?

Вопрос повис между нами, жесткий и взрослый.

Я могла сказать «да». Не фактом — болью. Могла сказать «не телом, так отношением». Могла сказать, что измена начинается не в постели, а в момент, когда другая женщина знает твой дом лучше, чем имеет право.

Но Олеся спросила о факте.

А факта у меня не было.

— Я не знаю, — ответила я.

Она горько усмехнулась.

— Зато разводишься.

— Да.

— Без доказательств?

— Разводятся не только из-за доказанной измены.

— А из-за чего еще? Из-за обид? Все обижаются. Все родители ругаются. У всех бывают кризисы. Почему нельзя было поговорить дома? Почему сразу юрист, замки, документы?

— Потому что дома я опять стала бы молчать.

Олеся встала.

— Это нечестно.

— Что именно?

— Ты говоришь так, будто папа тебя двадцать лет держал в плену.

— Я так не говорю.

— Но это звучит именно так.

— Тогда я скажу иначе. Твой отец обеспечивал нас, заботился о доме, дал тебе хорошее образование и возможности. Он много работал, многое выдержал, многое сделал для семьи. Это правда.

Олеся смотрела настороженно, будто ждала подвоха.

Я продолжила:

— И еще правда, что рядом с ним я постепенно перестала быть собой. Не потому что он бил меня или запирал. Не потому что он злодей. А потому что его воля всегда была главнее. Его работа важнее. Его усталость серьезнее. Его репутация дороже. Его слова окончательнее. А я очень долго соглашалась.

Впервые дочь не перебила.

— Это моя ответственность тоже, — сказала я. — Я не перекладываю все на него. Я сама молчала. Сама уступала. Сама думала: сейчас не время, он устал, у него служба, у нас дочь, надо сохранить мир. Но в какой-то момент мир, который я сохраняла, перестал включать меня.

Олеся медленно села.

На этот раз не напротив, а боком к столу. Будто еще не готова быть полностью со мной лицом к лицу.

—