Прачка на краю реки - Меган Шейд - Страница 3

тысячи раз. Все всегда одинаково. Имя на ветру и лицо в воде, чья смерть проносится в моем голове, и знание о том, когда она произойдет.

За исключением того, что на этот раз все иначе.

Мое зрение плывет, голова кружится, река растворяется, превращаясь в залитый солнцем склон холма. Я отчаянно пытаюсь встать, ощущение мягкой травы под ногами кажется настолько чужеродным, что вызывает зуд. Внизу холма молодая девушка в зеленом кружится на солнце, улыбаясь и тянусь к бледно-розовому полевому цветку. Над долиной вокруг нее звучат волынки — мелодия, которую я никогда раньше не слышала. Мать гладит своего маленького белокурого сына по голове, и он смеется — всего на мгновение, прежде чем радостный звук трескается и видение рушится.

Я снова у своей реки.

Я отшатываюсь назад, тревога бурлит в желудке. То, что я видела, была не смерть.

Это была жизнь.

— Нет, — срывается с губ. Мой первый отказ за более чем столетие.

Вода замирает — слишком гладкая. Неестественно, словно на нее наложили внезапное заклятие, и я задерживаю дыхание, а где-то глубоко в груди зарождается надежда.

Разве река прислушивается к моей мольбе?

В ответ она бурлит — резкая перемена вмиг удушает любой проблеск надежды, поскольку вода закручивается неестественными водоворотами, поднимая со дна ил и окрашивая реку в буро-красный цвет. Запах болотного мирта распространяется повсюду, пока я не начинаю задыхаться от него, а странное подводное течение дергает за мой промокший подол. Что-то появляется выше по течению, и я отшатываюсь, когда до моих рук добирается одежда — платье нежнейшего зеленого оттенка.

Точь-в-точь такое, какое было на молодой женщине, собиравшей полевые цветы.

Я пытаюсь встать, забраться как можно дальше от реки. Ужас проникает в мою кровь, и тело раньше разума понимает, что я не смогу выстирать это платье.

Этой девушке не суждено умереть. Я не знаю откуда мне это известно, но уверена в этом так же, как в собственном имени. Ей предназначено жить. Кружась под музыку и смеясь со своими близкими.

И все же вот ее одежда.

Боль пронзает мои мышцы, когда я боюсь с магией, удерживающей меня на месте. Мое тело дергается вперед, ногти царапают холодный камень, когда я пытаюсь оттолкнуться назад, но меня снова рывком бросает на колени, будто подтаскивая за крюк под ребрами. Из моего горла вырывается безобразный звук, пугающий меня саму — нечто среднее между криком отчаяния и всхлипом агонии.

Я не хотела стирать одежду тех, кого прямо сейчас насмерть давит в храме. Я не хочу стирать ничьи вещи, но по крайней мере они, как и все остальные, были отмечены Судьбами. Эта смерть — должно быть, ошибка. Я должна была услышать ее имя. Увидеть причину ее гибели.

Закрыв глаза, я пытаюсь разжечь огонь, который когда-то жил глубоко в моем животе. Мне нужно остановить то, что происходит, но этот огонь почти погас, залитый водой, в которой я стою на коленях день за днем, год за годом.

Мои пальцы протестуют, сводя судорогой, когда я сильнее сжимаю ткань, а дыхание становится поверхностным, пока я изо всех сил пытаюсь притянуть платье к берегу. Возможно ли, что Иссекающая не оборвала эту нить? Это шло вразрез с узором. Быть может, если не очистить ее одежды для смерти, женщина продолжит жить. Ее душа не будет призвана в Потусторонний мир. Хранитель никогда не узнает, что нужно ждать ее. Проводник не укажет ей путь, а Судье не придется ее судить.

Может быть, она проживет остаток своей жизни так, как было изначально отмерено, и много лет спустя, после долгой и счастливой жизни, ветер призовет меня выстирать ее одежду, когда действительно настанет ее час.

Выпрямившись, я выравниваю дыхание, и моя решимость превращается из саржи2 в железо.

Я не отправлю душу этой девочки на дно.

Используя все свои силы, я сминаю ткань в комок и тяну, но река сопротивляется, отказываясь позволить мне забрать то, что принадлежит ей.

— Пожалуйста, отдай его, — умоляю я. Мои мышцы горят, пока я стискиваю зубы и с силой тяну его вверх. Платье приподнимается над потоком, и на одно мгновение мне кажется, что я победила. Что, возможно, я сильнее, чем меня заставляли верить.

Но мощь реки превосходит мою.

Всегда превосходит.

Вспышка магии выгибает мне спину и заставляет руки погрузить одежду глубже в воду. Я не более чем марионетка на ниточках, когда против моей воли из горла рвется песня, а пальцы принимаются оттирать пятна. Пение звучит хрипло и болезненно, но я не могу сопротивляться. Я боюсь с этим на исходе оставшихся сил, мышцы горят, кровь окрашивает язык, когда я закусываю губу, но я не могу остановить себя и очистить это платье точно так же, как не могу заставить реку перестать течь в туманную тьму.

— Будь ты проклята! Это несправедливо, что у меня нет собственной воли. Что я беспомощна.

Воздух содрогается. Высоко вверху мой дракон издает скорбный вопль, и вода вздымается, бурная и требовательная. С яростным рывком река вырывает платье из моих дрожащих пальцев, словно голодный волк, бросающийся на добычу. Горе волной проносится во мне, и я упираюсь в речное дно, тяжело вздымая грудь и глядя, как оно кружится в течении, пока его не поглощает тьма.

— Tha mi duilich3, — шепчу я, мне жаль, но мой голос тонет в шуме стремительной реки. Я вздрагиваю, когда над головой раздается рев. Мурашки бегут по рукам, когда я смотрю наверх. Что-то изменилось. Мой дракон летит ниже обычного, достаточно близко, чтобы я могла разглядеть шрам, которого никогда раньше не замечала — узкий и блеклый на нижней стороне ее брюха.

Она делает еще один круг, еще ниже, и на этот раз издает отчаянный стон.

Я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на пульсацию в лодыжке.

Воздух под ее крыльями давит на лощину. Вода покрывается рябью, а деревья вокруг реки гнутся под этой тяжестью. Мои длинные рыжие волосы хлещут по лицу, и сердце колотится о ребра. Во мне поднимается ужас. Или благоговейный трепет?

Что бы это ни было, это величественно.

Мой дракон ревет, кружит и описывает дуги, пикирует и кружится, ее движения судорожны, почти так, будто она что-то ищет.

Неужели она ищет меня?

Эта мысль приводит меня в трепет.

С очередным ревом она посылает в небо струю огня, озаряя сумерки ярким взрывом оранжевого и золотого.

Мне следовало бы испугаться. Ее мощь настолько огромна, что опаляет мои щеки жаром, по