Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 37

будем. Как звать-то тебя?

– Епифан. У меня еще конь на дворе остался, как бы не околел, бедняга…

Мать захлопотала, привечая путника, пока Милица во все глаза таращилась на чужака. Епифан скользнул взглядом по вернувшей к станку Аксинье, но его интерес быстро угас. Он воздал ритуальную хвалу хозяйке и охраняющему избу домовому, испрашивая у того разрешения остаться. До самого вечера развлекал он хозяев беседами, благодаря их таким образом за кров и пищу, а наутро отправился приветствовать соседей. Добрый гость всегда радость на селе, все хотят узнать из первых уст новости о родственниках да знакомых.

Ежена влетела к ним в избу, когда Аксинья с трепетом сняла со станка законченное полотно. Уточные нити вышли рыхловатые, но ровные, без перетяжек. Все-таки это ее первая работа! Аксинья залюбовалась, с гордостью оборачиваясь к пахнущей морозом подруге, но та даже не заметила ее маленькой победы.

– Ой, Синья, что делается-то! – выпалила Ежена как на духу. – Ведь Епифан как увидел Феодору, так и глаз с нее не сводит! Ходит везде следом, взглядом ест. А ну как и правда сватов зашлет?.. Постой-ка, да ведь это ты ей в долгую ночь нагадала конного, – прищурившись, точно впервые разглядев подругу, произнесла Ежена.

– Что?.. Н-нет… – Аксинья отшатнулась, выронив холстину.

– Может, у тебя и правда дар проснулся? Я ведь никогда не расспрашивала тебя об этом, ты тогда какая-то пришибленная была… С тобой в Скверном лесу ничего странного не происходило?

Аксинья отрешенно молчала, чувствуя на себе любопытные взгляды домочадцев. Удивительное по точности совпадение пугало ее, подсказывало, что каким-то образом она действительно сумела прозреть судьбу подруги. Ведь птичьи голоса до сих пор звучали для нее человечьей речью, а сумерки оставались не темнее дня. Однако теперь, за ненадобностью, она бы охотно вернула необычные способности прежним хозяевам. Она никогда не мечтала чем-то выделяться среди других, она лишь…

Не дождавшись ответа, Ежена решительно схватила подругу за руку, увлекая на улицу.

– Идем к ним! Сама посмотришь.

Еще приближаясь к избе старика Пахома со стороны огородов, Аксинья увидела замершую посреди двора Феодору с холщовым мешком в руках – видать, бегала в погреб за припасами – и тихо, но настойчиво втолковывающего ей что-то молодого гостя. Голова Феодоры сникла, скрывая выражение лица, мешок выпал из ослабших пальцев, рассыпав по земле оранжевую репу.

В ясном морозном воздухе круглые корнеплоды сверкали, как десяток ярких солнышек. Епифан первым заметил лишних зрительниц и отстранился, оканчивая разговор. Точно опомнившись, Феодора бросилась собирать репу, вскинула подбородок – и Аксинья увидела зардевшиеся от девичьего смущения щеки.

– Не замерзли, девицы-красавицы? – весело поприветствовал их Епифан. – Что выгнало вас на такой мороз?

– А мы подругу, красу нашу ненаглядную, пришли проведать. Вдруг кто увести решил, – подбоченясь, смело откликнулась Ежена. – Между прочим, врасплох вы нас не застали. Так и знайте: еще в Ночь Мрака Аксинья нагадала, что приедет к нам некто на коне да из ближнего села.

– Неужели? Значит, тебе, птичка-невеличка, я обязан своим счастьем? – добродушно усмехнулся Епифан. – Ну теперь расскажу у себя на деревне, что слово твое серебра дороже!

Аксинья совсем растерялась, а Феодора, вдруг бросив мешок, ухватила обеих подруг за рукава и с протяжным стоном: «Нет, не могу, не могу я!» – потащила к реке за баню.

– Ну? – нетерпеливо потребовала Ежена, едва они завернули за угол сруба и Феодора в избытке чувств зачерпнула горстью снег, яростно растирая им лицо.

– Молвит, по сердцу я ему. И он мне люб! – лихорадочно блестя глазами, выдохнула та. – Все, как Синья ворожила. Но ведь была еще одна строка. Не видать детей нам. Что же… что же делать? Отказать? – Губы Феодоры задрожали, лицо ее поминутно искажалось то мукой радости, то гримасой страдания.

– Не может, не может этого быть, Феодорушка! – ожесточенно запротестовала Аксинья. – Ну какая из меня колдунья? В прошлом году разве что-то сбылось из того, что я указывала? Все это потешки, баловство… Чтобы беды не случилось, нужно род свой не забывать да духов потчевать. А не мне верить.

– Синья права: может, и правда совпадение, – нахмурившись, кивнула Ежена. – Да ты присмотрись к Епифану получше – сразу разонравится. Вот и все гадание…

– Я как присмотрюсь, лишь еще больше в груди печет, – отмахнулась Феодора. – А Епифан твердит, что сразу же сватов снарядит, как к себе вернется. Что отвечать, коли отец спросит?! Коли сердце тянет к нему…

И она зарыдала, давая волю душевной буре. Подруги бросились к ней, лаская, унимая, но в итоге не выдержали и запричитали вместе, находя отдохновение в исступленном, но каком-то светлом горевании, которое, точно первый гром[31], оплакивало миновавшую весну жизни и приветствовало ее летнюю зрелость.

Весной, после того как отпраздновали победу Солнце-Витязя над Мраком и прежде чем начался сев, Феодору выдали замуж за Епифана. Ежена и Аксинья чесали ей в бане косы, пока Феодора голосила на все лады, и у самой Аксиньи тоже безостановочно текли слезы в преддверии скорой разлуки. Она от всей души надеялась, что предсказание о бездетности не сбудется, шепча в такт шелесту гребня: «Пусть всяка беда в косе, как в неводе, запутается, до невестушки-подруженьки не дотянется. Добрым помыслом развеется, гребешком моим просеется».

Аксинья и прежде наблюдала, как выдавали замуж девиц в их селе: как плутали между избами сваты, путая следы от сглаза; как, взойдя на нужное крыльцо, заводили пространные разговоры о пропавшей овце или корове, а через некоторое время уже бойко хвалились достоинствами жениха, тогда как родители девки сомневались с наигранной сдержанностью.

– Ой, а Епифан-то наш как домовит! Амбар каждую осень зерном полон, что лес листьями. Где косою взмахнет, стог сена вырастет! В сытости и достатке чадо ваше будет.

– Ладен-то ваш парень ладен, да Феодора наша мала и неумела. Пусть еще весну погуляет, с ветром в поле попляшет.

Но впервые Аксинье приходилось играть в этом торжественном ритуале непосредственную роль. Старик Пахом долгих колебаний не испытывал: у Епифана были доброе хозяйство, крепкая изба – и потому, осмотрев при ответном визите быт жениха, он охотно назвал его зятем. Феодора не спорила, не смея даже заикаться о своих страхах, и с замиранием сердца покорно отправилась навстречу судьбе.

И когда после рукобитья[32] подруги вели Феодору под локти по деревне, в душе Аксиньи всколыхнулось трепетное чувство сопричастности, как если бы и она уже ступила одной ногой на невестин путь. Пройдет еще несколько лет, и ее так же будет сопровождать Есеня. Так же будет Аксинья кроить и вышивать вечерами рубахи для будущего мужа, чтобы поднести ему на первое утро в подарок. Слезы, оттого что приближается к завершению один этап жизни и начинается другой, исполненный торжества и самого главного человеческого таинства, брызнули из ее глаз, но горечи в них не было – лишь восторженная