Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 36

и ничего из того не сбылось, – вздохнула украдкой Аксинья, отвечая Ежене.

Галдящие наперебой подруги не слышали ее: они уже наломали щепок, на которых накарябали углем отметины, и прятали их под расстеленный на лавке платок. Не оставалось ничего, кроме как присоединиться. Рассевшись кружком, девицы принялись напевать, наугад вынимая друг другу жребий:

– Ох, как ночка студеная вьюжится,Как свет новой судьбы разгорается,Так пойду я во лесочек серебряный,Во лесочек к елочке-подруженьке.Припаду к ее стволу шершавому,Прошепчу в косы зеленые:Ты, княгиня, одна красу сохраняешь,Ты и Явь, и Навь, и Правь[28] ведаешь,Подсоби мне, девице-красавице,Открой правду сердцу беспокойному:Буду ль я навеки мила суженому?Али грубостью меня попотчует?Приласкают ли свекровь да свекор доченьку?Али украдкою глотать мне слезоньки?Детским смехом зазвенит ли горенка[29]?Али одинокий век коротать до старости?

Струились одно за другим перечисления женского счастья и обездоленности. У Феодоры была привилегия спрятать не одну, а целых две щепки со своими знаками. Аксинья, как назло, вытащила обе. Сперва на строчке «буду ль я мила», и это считалось за хороший знак, а затем «одинокий век коротать до старости». Ежена чуть заметно поморщилась: мол, не могла получше момент улучить. Аксинья виновато потупилась.

– А я слыхала, если плохое выпадает, это к еще большему счастью! – вдруг расхохоталась Феодора. – Будет мир и лад в семье, значит.

Аксинье казалось, что подруга наигранно бодрится, скрывая за беззаботностью испуг, ведь, как утверждали старики, в такие особые ночи, когда мир умирал, чтобы родиться заново, человек на краткий миг обретал могущество заклинать свою судьбу. А она, Аксинья, Феодоре беду ворожит… а все потому, что в собственном сердце боль перекатывается. К плохому разве хорошее притянется?

– И то верно, – подхватила Есеня. – А мне тетка Малаша вот еще какое гадание рассказала: надо постелить рушник и поставить на него кошку. Коли переминаться с лапы на лапу начнет, явится жених верхом на коне! Если ляжет, значит, будет он из соседнего села. Если убежит, увезет далече.

– Ух! Ну-ка попытаем, откуда сватов Феодоре ждать, – воодушевилась Ежена.

– Я… я принесу кошку, – вызвалась Аксинья.

Она чувствовала, что не в ладу с общим настроением, и оттого стремилась подыграть лишь усердней. Животное спокойно спало в простенке за печкой и, когда Аксинья посадила его на тканый Феодорой рушник, лениво потопталось, недоумевая, чего от него хотят. Немного поводив влажным носом и сладко зевнув, кошка свернулась на мягкой подстилке, решив, что это роскошество было приготовлено для нее.

Девицы восторженно захлопали в ладоши.

– Ну, Феодора, ничем судьба не обидела тебя! – успокаивающе проговорила Ежена. – И красива ты, и недалеко от тятеньки с маменькой осядешь, и муж у тебя не из последних будет, раз на лошади. Жди теперь!

Она ласково привлекла к себе залившуюся румянцем подругу, а Аксинья вдруг поняла, что Ежена, которая лишь фыркала над жуткими страшилками, Ежена, которая даже в быту полагалась больше на собственное разумение, чем на молитвы духам, просто хотела поддержать и ободрить тоскующую в преддверии замужества подругу.

Лучина мерно потрескивала над корытом с талым снегом, смутно освещая наполовину сотканный утиральник. Нити плотными рядами ложились одна к другой, тонкие – вроде бы множество их, а сказка не скоро сказывается. На исходе зимы мать, как и обещала, отвела Аксинью к станку и показала, как пропускать уто́к да чередовать нитеницы. Теперь старшей дочери из года в год надлежало готовить себе приданое: узорчатые рушники, рубахи, сарафаны, скатерти, простыни… Все, что однажды потребуется молодухе в собственном хозяйстве.

Челнок бегал из стороны в сторону, двигались причудливым образом подвесы хитроумного механизма, и Аксинья завороженно наблюдала, как рождается под пальцами льняной холст. За этим станком сидела еще ее прабабка, и Аксинье всегда казалось, что в неприметном перестуке деревянных реек кроется великое таинство созидания. Такое же, как и рождение новой жизни, как появление нежной зелени на спящих, оголенных после сошедшего снега полях: не было – и вдруг откуда-то взялось.

Мать время от времени подходила, оценивала добросовестность работы. Пару раз велела распустить совсем уж рыхлое полотно и начать заново, но теперь молчала, только заглядывала для порядку через плечо. Быстро схватила дочь науку. Плечи и спина с непривычки болели, но Аксинье доставлял удовольствие этот кропотливый труд, нравился рассеянный ход мыслей, бегущих вслед за утком. Она тихонько мурлыкала себе под нос и мечтала о крутошеих конях, о пышных цветах, которые расцветут однажды под ее пальцами.

Мать тем временем собирала на стол. Когда дремлющий в люльке брат Архипка зашелся голодным криком, она отставила мешок с зерном, чтобы покормить малыша.

– А что это ты, Милица, все в игрушки играешь? Ну-ка, займись пока стряпней, подсоби матери.

Отец, вырезающий из чурбачка гребень, строго посмотрел на замершую на лавке младшую дочь.

– Мала она еще, Емеля, пусть… – попыталась заступиться за любимицу Марфа, но Емельян цыкнул на нее:

– Молчи! Дочери уже шестой год исполнился, пора бы по дому приучаться хозяйничать. Кто лентяйку в жены возьмет? Вот Аксинья прилежна и покладиста, у такой и проблем в чужой семье не будет, и окуп[30] за нее хороший дадут.

Даже не посмев насупиться, Милица молча взяла свою куклу-помогайку, приставила к чугунку и начала по ее росту насыпать зерно. Зиме, когда вся семья коротала дни в избе, Аксинья по-своему радовалась: при родителях Милица остерегалась пакостить. Только когда отец с мужиками уходил рубить лес или охотиться, младшая сестра позволяла себе покривляться, но сегодня на улице завывала метель, не желающая уступать приближающемуся весеннему теплу. Теперь уж не поворотишь: набирает силы лучезарный Солнце-Витязь, и как наступит срок – придется стуже сгинуть до следующей осени, когда вновь нальется силой мертвая вода. А пока люди сидят да посмеиваются: как выдохнется постылая – выйдут на искрящиеся золотым солнцем горки кликать птиц, чтобы на крыльях скорее весну принесли.

С улицы вдруг раздался громкий стук, и незнакомый бас глухо прогудел:

– Помилуйте, люди добрые!

Милица испуганно взвизгнула и бросилась к матери, Марфа крепче прижала к себе Архипку. Кто мог объявиться в такую непогоду, уж не демон ли какой? Однако отец, прихватив для порядка топор, спокойно отправился к двери. Все, включая вскочившую с лавки Аксинью, с любопытством высунулись из-за его широкой спины, наблюдая, как в сени вваливается заиндевевший человек.

– Помилуйте, люди добрые… Здешней волости я, из деревни Повехи. Сын Антипья Косого. Кузнец помер наш нынче, лошадей подковать весной будет некому… Потому отправился от имени нашей деревни в Крутки. Хотел сговориться, пригласить тамошнего мастера. Да вижу: поземка поднимается, не успею до пурги. Решил к вам свернуть – и то еле добрался.

Белоснежная корка потускнела, стекла ручейками по пышной бараньей шубе, и Аксинья разглядела, что гость довольно молод и ростом статен. Отец поклонился.

– Проходи да не серчай: чем богаты, тем и потчевать