Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 38

растроганность перед грядущим.

Звонко летели над крышами голоса, разнося весть о том, что девка сговорена и скоро покинет отчую избу:

– Бегала наша подруженька ненаглядная,Бегала по вольну полюшку,Плела венки кружевные, щебетала звонкойптичкою;А ехал через то полюшко молодец добрый,Ехал – да стал его конь норовиться. Зоветмолодец:«Эй, красна девица, ты какого роду-племени?Поднеси мне ковшик ключевой водицы,Позволь коню напиться!»«Не серчай, добрый гость, коль отказываю:Муравой мои ноги спутаны;Ясны глазоньки мои от росы затуманились;Ковшик резной в овраг закатился.Не могу пособить твоей просьбушке!»«Не обманывай, красна девица!Ноженьки твои кручиной спутаны,Глазоньки слезами полны,А ковшик ты за куст спрятала».

А Феодора, чуть стоило Аксинье с Еженой умолкнуть, принималась причитать:

– Уж как клонится красно солнышко к лесочку,Уж как закатывается ласковое,Так пойду я к моему тятеньке, упаду емув ноженьки:«Нету радости в сердце девичьем, нет охотыдо гуляния!А пусти ты меня, тятенька, в еловый лесочек,Где спит моя матушка!»Я следочки свои горючими слезами наполню,Я, ударившись о сыру землю, вскрикну:Велика родня моя, да нету матушки,Некому снарядить меня, сиротинушку!Ты раздайся, сыра земля, пособи горюшку.Отпусти матушку со мною в горницуПроститься в последний путь-дороженьку.Уезжаю я на чужбинушку,К людям строгим да неласковым.Как-то буду называть свекра тятенькой?Как-то будет мне называть свекровьмаменькой?[33]

И много, много было еще песен да прощаний, чтобы невеста вволю выплакала кручину. Не успели прилететь ласточки, как Епифан увез Феодору, и сразу стало скучно без ее выдумок. Есенька то и дело всхлипывала, вспоминая подругу. Ежена порой вздыхала, но бодрилась. А облака между тем курчавились, вздымались на рассвете золотисто-розовыми шапками и так же беззвучно истаивали к полудню, не даря всходам благодатной тени. Синева, разверзшаяся над головой, была сродни необъятному морю. От ее пронзительной красоты болело сердце. Зной разлился по земле, поднимая клубы пыли; людей и животных одолевали оводы. Старик Василь настороженно покачивал головой, с каждым днем мрачнея все больше. Назревала засуха, а это означало неурожай, голод и смерть.

Наблюдая беспокойство односельчан, Аксинья испытывала подспудное чувство вины. Уж не наказывает ли ее таким образом Яблоневый Дух за то, что она накликала Феодоре дурную судьбу? Аксинья терзалась этой догадкой, без устали таская ведра воды в огород. Поля так и так погибнут, но пусть хотя бы овощи взойдут…

– Умаешься, милая. – Тетка Настасья с уже прилично округлившимся животом утиной походкой приблизилась к их невысокому заборчику. – Хоть переведи дух в тенечке, полдень ведь.

Аксинья молча развела руками. Слова застряли в горле.

– А знаешь, почему дождь не идет? – истолковав ее немоту по-своему, продолжила тетка Настасья. – Оголодали сильно духи за зиму, вот и просят куском поделиться. Завтра всей деревней будем совершать обряд в березовой роще. Надо показать хранителям, что мы помним их и чтим. Не согласишься ли ты пособить, Аксиньюшка? Ты и над Праскушей справедливость восстановила, и Феодорушке жениха завидного нагадала. Авось и для духов голос твой прозвучит громче нашего.

Аксинья побледнела. Выскользнувшее из рук ведро грохнулось оземь, окатив стопы нагревшейся в бочке водой, которая не приносила облегчения.

– Что вы… что вы говорите такое, тетка Настасья! – с мольбою воскликнула Аксинья. – Ничего подобного я не умею. Я совершенно обычная, правда.

Соседка прищурилась.

– Тяготит тебя что? Признавайся, не обижу. Только не таись: незачем человеку одному ношу горькую нести. Неправильно это.

Аксинья закусила губу. Однако мучительное бремя уже всколыхнулось внутри нее, запросилось наружу в ответ на протянутую руку помощи. И, вспомнив, как тетка Настасья первая поддержала ее в противостоянии с Сыгнеем, Аксинья сдалась:

– А вы… – напряженно комкая подол рубахи, выдавила она. – Вы уверены, что сила эта добрая? – И тихо прибавила: – А ну как маменька решит, что я запятнана Скверной, и из избы прогонит?

– Да ты что, Аксинья! – соседка всплеснула руками. – Да какое ты нам зло причинила? Вся деревня только и твердит о том, что пробудили в тебе духи предков дар провидицы, чтобы из Скверного леса ты целой и невредимой спаслась. Конечно, ты принадлежишь своим родителям, – понимающе добавила она. – Они тебя уму-разуму учат, кормят, одевают и однажды жениха подыщут. Но поверь, никто не позволит Марфе от тебя избавиться, и любой будет рад дать кров ворожее.

Аксинья изумленно распахнула глаза. Она никогда не смотрела на дар яблони с такой стороны: девице надлежало слыть приветливой, трудолюбивой, обладать крепким здоровьем. Любой изъян – косое лицо, жидкие волосы, нескладная фигура, грозящая трудными родами, или неумение стряпать и шить – становился клеймом. Такая невеста выходила замуж за кого угодно, лишь бы не остаться одной, ибо человек без семьи слыл и вовсе проклятым. А вот колдовство – нечто смутное, а потому опасное – и мнилось ей скорее проказой, нежели благословением. Но коли тетка Настасья уверяет в обратном…

– Хорошо, я попробую, – неуверенно кивнула Аксинья.

Только недавно узнавший, что такое нежная зеленая травка, двухмесячный барашек смотрел на Аксинью доверчивыми глазами. Нож во вспотевшей ладони казался скользким и неудобным. На селе не все мужики-то любили резать скотину – иной, когда по осени приходила надобность сокращать стадо, просил взяться за нож приятеля… Аксинье же предстояло принести жертву духам собственноручно. От ягненка пахло сладким молоком и сеном. Он ткнулся теплыми мягкими губами в ладонь Аксиньи, ища сосок, и та успокаивающе погладила его между ушами. Люди ждали.

На капище, которое обозначали врытые по кругу деревянные статуи, собралась вся деревня. Каждый принес от себя в дар что мог: остатки зерна, масло, муку, медовуху. Если духи не примут подношение, все равно пропадать. Еду возложили на грубо сколоченный помост, по кругу которого был возведен березовый костер с ветками ольхи, вербы и ели. Аксинья вместе с барашком возвышались на настиле из досок, как на взгорке, обозревая склоненные макушки односельчан. На коленях у многих лежали печные заслонки с колотушками. Только Емельян держал волынку и смотрел на дочь.

Аксинья кивнула отцу, и тот поднес трубку ко рту. Вязкий, протяжный звук впился в сознание. Следом защелкали, застучали колотушки, выводя единый ритм. Он заставлял сердце биться чаще, подчинял себе, приближая неотвратимое. Жизнь за жизнь…

Аксинья заглянула в ребячливые глаза барашка, представила нависающего над собой Сыгнея и, взяв ягненка за горло, полоснула ножом…

Коротко, с обидой мекнув, животное осело ей под ноги. Темная кровь окропила поленья. Жизнь за жизнь… У Аксиньи все обмерло при этой мысли, и мертвенно-бледный лик Праскуши померещился вместо запрокинутой головы ягненка.

Дрожащими руками, еле поспевая в такт дроби, Аксинья затеплила лучину и дала заняться сухой щепе. Огонь вспыхнул, ожил, жадно обгладывая как кору, так и нежную шерсть, метнулся к стопам девицы. Аксинья спрыгнула, обронив ему на прощание венок с головы, и хор голосов, возносящих хвалу духам-охранителям, смешался с треском шипящей плоти. Ритуальная музыка пульсировала в висках, обволакивая непроницаемой завесой. Бесстрастные лики прародителей и черно-белая мозаика берез кружили голову. Подчиняясь общему настроению, Аксинья