Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 21

вскипела! Вернулось чудовище обратно к дремучему лесу и оттуда вопит: «Подожди, мерзавка, я до тебя еще доберусь, косточки твои пообглодаю!»

Неподалеку разразился хохотом филин, и, хоть девицы прекрасно знали, как умеет кричать эта птица, сердце у всех так и ухнуло в пятки. Оцепенев, подруги вытаращились на противоположный берег. Вечерний воздух совсем уж загустел и клубился над рекой сиреневым туманом. Ели и осины проглядывали сквозь него загадочными фигурами: вон то ли ветки, то ли когтистые клешни, а тут будто мелькнула и скрылась чья-то зеленая чешуя. С приближением ночи дремучий лес казался живым существом, перешептывался, хмурился, грозил и тянулся к девицам через реку.

Вдруг в воде что-то громко плеснуло, и будто зажглись в тумане желтые глаза.

Первой не выдержала Есенька, за ней Аксинья, и подруги, завизжав, бросились врассыпную. Жесткие ветки кустов хлестали по плечам, и Аксинье и вправду казалось, будто за ней кто-то гонится – быстрее, быстрее, вот-вот схватит за голые щиколотки. Ноги карабкались по берегу сами собой, не чуя осыпающихся комьев земли.

Только добежав до родного забора, она уперла ладони в саднящие от побоев бока и громко захохотала, давая волю и ужасу погони, и сладкому торжеству спасения. Над головою Аксиньи затухало зеленоватое небо и загорались яркие звезды. Остальной мир тонул в серебристо-синем сумраке, из которого оглушительно орали лягушки. Подол рубахи весь был в колючих репьях, а Аксинью распирало безудержное и безотчетное чувство счастья, какое бывает только в детстве. И тут же с трех других концов деревни до нее долетел такой же заливистый смех.

Глава 4

Так сможем ли мы подружиться?

Иван распахнул глаза, тяжело хватая ртом воздух. Казалось, он никогда не выберется из бесконечности чужой яви. Он не помнил, как заснул, просто смежил веки и куда-то провалился, но так глубоко, что его собственное «я» исчезло, а место занял кто-то совсем иной. Слишком осязаемый, слишком яркий, этот сон пугал. Будто бы Иван… действительно переродился и проживал иную жизнь. Но чью? Маленькую девочку звали Аксиньей, как и спутницу Ивана. Из-за детских черт лица внешнее сходство было весьма отдаленное. Но… неужели действительно она? Вдруг кровь, которой Иван напоил Аксинью, связала их, и теперь Иван видит ее прошлое? Скинув тулуп, он сел, ища глазами спутницу, чтобы освежить в памяти ее облик, и обнаружил, что той нигде нет. Лишь трава оставалась примятой на том месте, где она спала.

Вскочив, Иван настороженно заозирался. Блеклый серый свет вновь лился с затянутого облаками неба. Камыш, в изобилии окружающий островок, недвижимо клонил верхушки к влажной, отдающей гнильцой топи. Саму возвышенность заполонили заросли карликовых берез и бурьяна, но оттуда не доносилось никакого треска, как бывает, если через кусты ломится человек. Тишина царила такая, будто уши залепили воском.

– Э-эй! Аксинья!

Возглас увяз в тумане.

Иван рвано выдохнул. Аксинья говорила, что опасаться здесь стоит только духов – а ну как они все-таки почуяли человечину и нагрянули? В смертном, родном мире Иван спокойно ходил на охоту в одиночку, но тут прежней храбрости не испытывал. Кто знает, какие опасности могут подстерегать… Вон как вчера, с едой. Аксинья же цедит слова в час по чайной ложке, ничего толком от нее не добьешься! И что лучше, если она все-таки не вернется: пытаться продолжить дорогу самому или пойти искать проводницу? И как он будет ее спасать, если, не ровен час, сам готов в неприятность угодить?

Все это молнией пронеслось в мозгу Ивана, прежде чем он, присев на корточки, принялся исследовать землю вокруг кострища. Слава Близнецам-Создателям, следы на ней отпечатывались и были человечьи. Вели не в кустарники, а к воде и дальше терялись в топкой почве. Иван в задумчивости остановился, понимая, что разгуливать по болоту без посоха, как Аксинья, у него не получится. Затем достал из-за пазухи тряпицу с локоном: пропажа спутницы так его переполошила, что он даже не успел проверить здравие родных. На счастье, ни одного черного волоска за ночь не появилось. Хоть тут облегчение. А впрочем, это хорошая идея – смастерить себе опору. С ней в любом случае продолжать путь будет сподручнее.

Минуты, пока Иван выбирал деревце и обрубал кинжалом ненужные сучки, шли, а Аксинья все не появлялась. Подспудно Иван сердился на скрытность проводницы, мечтал вернуться в прошлый вечер и как следует встряхнуть ее за плечи, даже наорать, лишь бы она начала отвечать на вопросы. Ах, сколько раз он мысленно отругал ее – да нынешнему горю не поможешь… Постоянные переживания множились, наслаивались друг на друга, оседая на сердце монотонной, раздражающей усталостью. Ивану казалось, что он провел в чертогах духов уже целую седмицу, а не какой-то день, и не было конца-краю этому безумному путешествию.

Развернув напоследок тряпицу с локоном и убедившись, что смертей среди односельчан по-прежнему нет, Иван вздохнул и вонзил посох в темную жижу, проверяя почву на прочность.

– Ты куда это собрался? – услышал он удивленный голос за своей спиной.

Резко обернувшись, Иван увидел Аксинью. И откуда только взялась, негодница?

– Земли духов коварны. Не успеешь моргнуть, как на другом краю земли от меня окажешься, – продолжила отчитывать его та. – Как бы я тебя искать стала, уйди ты с острова?

– Да ты… тебе вообще не стыдно?! – вскипел Иван. – Искать тебя пошел! Битый час уже жду. Хоть бы слово сказала, что отлучиться собираешься!

– Так ты спал, – недоуменно возразила Аксинья. – Как бы я тебя предупредила?

– Ради такого и разбудить можно! Где ты, кстати, была?

– Я… так, бродила по округе, – тихо промолвила проводница, отведя глаза. – Ладно, идем.

И она, быстро пройдя вперед, вновь возглавила их скромный отряд. Ивану только и оставалось, что недоверчиво фыркнуть: обида, поблекшая под гнетом ночных впечатлений, вновь обрела краски. Все-таки проводница была странной: вроде ровесники, а смотрит на него свысока. То загадками говорит, то в молчанку играет – Иван не мог взять в толк, на какой козе к ней подъехать. А в том сне – если он и правда видел ее прошлое – Аксинья представала совсем иной. Работящей и кроткой, какой и должна быть хорошая дочь, но при этом… Ивана вдруг охватило чувство гадливости, будто он, как проказливый мальчишка, подсматривал за девушкой в щелку. В самом деле, какое он имел право судить ее? Тайное горе и сокровенные радости, постыдное малодушие и тщетную надежду – люди часто предпочитают прятать их от чужого глаза, потому что, обнаженные, эти чувства могут причинить еще больше боли. И без спроса лезть в чужую душу нельзя. А Иван буквально рассмотрел каждое чувство Аксиньи, как косточки в распотрошенной рыбе, и испытывал от этого невольные угрызения совести. Как бы не проболтаться теперь…

Он сумрачно гонял по кругу эти мысли, буравя взглядом юбку проводницы и ненароком сравнивая вышитые на ней орнаменты с узорами