Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 22

из своей деревни. Солнце и птицы были схожи, а вот колосья и цветы изображались на иной манер. Хотя полики[19] у рубахи оставались прямыми, значит, крой здешний, северный. Как будто они жили в соседних селах.

– Стой. – Аксинья вдруг выдернула Ивана из раздумий. – Следи, куда оберег указывает-то.

И точно, повернувшись на шнуре вполоборота, амулет висел теперь не над грудью Ивана, а за его затылком.

– Что это с ним? – удивился Иван, проследив направление. – Мы же только что оттуда.

– То, что ты видишь вокруг себя, – нечто вроде грезы, – пояснила Аксинья. – Мир духов принимает в твоих глазах ту форму, к которой ты привык. Но на самом деле он состоит из ячеек, будто соты, и дороги переплетаются между ними совсем иначе. Если оберег велит повернуть назад, значит, так и надо. Глаза обманывают тебя, человек не видит здесь сути вещей.

– А ты видишь? – Иван испытующе уставился на нее.

Аксинья помолчала, решая, отвечать или нет.

– Отчасти.

– Ты поэтому обходишься на болоте без посоха? Потому что видишь путь? – продолжил он напирать, заступая девице дорогу, чтобы она не могла просто так оборвать разговор.

– Не совсем, но можно и так выразиться, – уклончиво кивнула Аксинья, тоже внимательно, будто в первый раз, рассматривая Ивана.

Их взгляды встретились, безмолвно ощупывая друг друга, и Иван, несмотря на скопившиеся злость и обиду, признал, что не видит в этих серых, по-весеннему лучистых глазах подлинного высокомерия. Лишь настороженность и нежелание быть с ним открытой.

– Идем, Иван, нам нужно торопиться, – Аксинья как будто попросила его.

Недоверчиво хмыкнув – все-таки трудно было представить, как именно может поменяться путь, если они просто пойдут назад, – Иван дал Аксинье дорогу. Но стоило им пройти пару саженей, как пахнуло зноем, средь облаков блеснуло летнее золотое солнце, а болотный мох исчез, сменяясь ярко-голубыми незабудками и душистым тимьяном. Иван изумленно заморгал, не в силах понять, что произошло. Еще пара шагов, и они с Аксиньей оказались посреди степи, по которой волнами перекатывалось буйное разнотравье. Алые, нежно-розовые, темно-сиреневые и ослепительно белые цветы покачивались на жестких стеблях, шелестя узорчатыми листьями. Их сочный ковер убегал вдаль, к ровной линии горизонта, над которой клубились сливочные облака; по правую руку начинался перелесок. Вдоль него-то Аксинья и направилась.

– Что же, твой нынешний облик тоже морок? – промолвил Иван спустя некоторое время, когда к нему вернулся дар речи.

Он не переставал вертеть головой, одолеваемый ощущением, что, несмотря на великолепие, с этим пейзажем что-то не так. Будто кто вырезал в избе декоративное панно, а затем раскрасил минералами. А потом Иван осознал: здесь по-прежнему не сновали ни насекомые, ни птицы, ни животные. И от этого красота вмиг становилась фальшивой.

– Нет, мой облик настоящий. – Аксинья зачем-то обняла саму себя за плечи, хотя холодно совсем не было. – Благодаря твоей крови мое тело вспомнило человеческую форму.

Солнце медленно ползло по небосводу, будто и вовсе не двигалось. Иван поймал себя на мысли, что в тулупе ему не жарко. Еще отправляясь в болота на поиски Аксиньи, он хотел было оставить в избе Плакальщицы зимнюю одежду, но та махнула рукой: «Хочешь – снимай, но разницы ты не почувствуешь». И верно: что на туманном болоте, что под палящим солнцем Иван ощущал себя одинаково. Не приносил прохлады и ветер, хотя сочная трава то и дело колыхалась, сверкая упругими стеблями.

Чем дольше Иван путешествовал по чертогам духов, тем более ужасался мысли, что рискует застрять здесь навсегда. Ибо перед ним разворачивалась тюрьма нескончаемого, подлинного одиночества – и телесного, и духовного. Отсутствие запахов, вкусов и иных ощущений нагнетало тоску, и иногда Иван искренне жалел, что согласился на этот путь. А затем накатывало осознание, что и выбора-то у него, по сути, не было. Ноги слабели, и хотелось плакать, позвать, как детстве, матушку и пробудиться от этого ужасного, нескончаемого кошмара… Грызла мысль, что уж лучше умереть, чем болтаться тут, ни живому, ни мертвому, до скончания веков. Он не будет есть, он просто ляжет, закроет глаза, и пусть духи жрут его…

В такие мгновения надвигающегося отчаяния Ивана отрезвлял только лик испуганной, ищущей у него защиты Марьянки. Она всплывала в его памяти, как луч маяка разрезает мрачную бурю, и Иван, сжав челюсти, каким-то образом удерживал самообладание. Но оно все время грозило рассыпаться в ничто, как рассыпаются насквозь прогоревшие угольки.

Разочаровавшись в пустынной красоте, Иван вскоре брел, рассматривая лишь носки своих сапог. Вдоль леса странным образом вилась вытоптанная тропинка, но Иван уже не задавал Аксинье вопросов, догадываясь, что это тоже сродни наваждению. Тем сильнее он изумился, когда, в очередной раз подняв голову, увидел, как из дубравы выбирается, приближаясь к ним, путник. Опирающийся на посох старик в низко надвинутой на лицо соломенной шляпе плелся из последних сил, будто вот-вот упадет.

– Аксинья! – окликнул Иван проводницу, которая успела уйти вперед. – Постой, я помогу ему!

Аксинья что-то кричала, но Иван уже несся к опушке. Он знал, что должен спешить ради родных и близких, но мастер Клим тоже был близким ему человеком, и сейчас его заиндевевший труп лежит в домовине. Иван до сих пор не мог отделаться от ощущения, что разговором со Снегурушкой невольно сделал мастера ее первой жертвой. Тогда ему не хватило благоразумия и проницательности. Что, если и сейчас, бросив в беде незнакомца, он допустит непоправимую ошибку?

– Дедушка, с вами все в порядке? – Иван бережно протянул руки к спотыкающемуся старику.

Голова незнакомца резко, будто он пытался свернуть себе шею, откинулась назад… и из-под шляпы показалось не лицо, а нечто губчатое, со множеством отверстий, из которых медленно вытягивались липкие змееобразные щупальца с бахромой по краям, как у гусениц. Иван, побледнев, закричал, и отвратительное существо, превращаясь в кишащего отростками спрута, устремилось к нему.

В тот же миг между ними возникла Аксинья. Одна ладонь ее потеряла привычные очертания, становясь когтистой лапой и отгораживая Ивана от уродливого монстра. Раздались свирепый вопль, клацанье клыков, и будто бы померещились перья – все произошло так внезапно, что напоминало наваждение. А в следующее мгновение морок исчез. Сглотнув слюну, Иван увидел, что старичок как ни в чем не бывало продолжает свой путь, а проводница вновь приняла человеческое обличье.

– Велела же тебе остановиться! Почему не послушал?! – с негодованием воскликнула она. – Этот дух чуть не догадался, что ты человек! Еле отвадила… О незнакомцах волнуешься, а о том, жив ли кто еще в твоей деревне, нет?!

Вот это было уже чересчур. Чувствуя, как дрожит от гнева, Иван еще попытался спасти ситуацию, отыскивая в мыслях островок спокойствия, но чувства затопили рассудок, как ранней весной половодье заливает долину. Все то, что он держал в себе из вежливости, из опасений лишиться даже худого проводника, теперь бесконтрольно прорвалось наружу:

– Вот именно потому, что дороги они