Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 20

Аксинья. – Вас всех разве не поколачивают? Тоже мне, велика беда.

– Так-то оно так. – Травинка в зубах Ежены забавно дернулась. – Да только всем нам достается за дело и в равной мере, а над Милицей твоя мамка трясется, как над дорогим черепаховым гребнем. А шишки все тебе.

– Я старшая, на мне и забот больше, – сухо возразила Аксинья.

– Ох и добрая ты!

Аксинья равнодушно пожала плечами. Гладкая, как металл, река отражала черный лес и полыхающие над ним золотом и кумачом облака – будто кто сжал и раздавил в ладони спелые ягоды, обрызгав их соком небосвод. Над водою весело звенели комары.

– Хорошо-то как! Будто картина писана, – вздохнула Феодора. – А я уж скоро, девоньки, покину вас. Тятенька говорит, поедем с ним на гуляния зимой этой, женихов искать.

Все разом встрепенулись: Есеня жалобно подняла бровки домиком, а Аксинья с завистью подалась вперед, будто хотела вырвать из рук подруги ее долю. Ежена, тоже начавшая наряжаться и в сарафан, и в красивое расшитое очелье, отреагировала спокойнее всего:

– Чему быть, того не миновать, милая. Такова уж наша доля.

– Может, в семью дружную попадешь, а то и в город, – с радостью поддержала Аксинья. – На ярмарке-то кого только не бывает. И воевод сыновья, и купцов…

– Так-то оно так, – кивнула Феодора, – да грустно мне без вас будет. – И украдкой смахнула слезу. – Неужто времечко так быстро пролетело?

Где-то далеко тоскливо прокричала цапля. Лиловые тени сгущались, разливались чернилами в воде. Только небо по-прежнему золотилось, окаймленное бархатной парчой из еловых верхушек. Воздух был свежим, но каким-то задумчивым.

– Я бы и вовсе не хотела уезжать к чужим людям… – протянула Есеня. – Мне так хорошо с братцами и тятечкой, а тетя Малаша мне вместо маменьки.

– Ну ты сопля еще, – отмахнулась Ежена. – Рано рассуждать о таком.

– А вы верите, что на том берегу Скверна бродит? – вдруг с загадочной улыбкой спросила Феодора.

Все разом насторожились. Феодора была мастерица выдумать что-нибудь эдакое. Иногда ее ругали, если Есенька не выдерживала и начинала плакать от страха, но чаще любили и слушали жутковатые россказни, которые она ловко свивала, точно нить из кудели[18]. Вот и сейчас, поежившись, девицы сразу притиснулись друг к другу поближе. Предвкушение зловещей тайны и веселый страх пробежались мурашками по позвоночнику Аксиньи, сметая усталость от дневных невзгод.

– Да глупости это все, конечно, – убежденно возразила Ежена. – Вокруг Скверны всегда бродят чудовища. Она кости-то обычным зверям да людям перемалывает, а потом по-своему слепляет. А у нас в лесах никогда уродцев не было. Просто дерево на том берегу хуже, вот все и норовят до соснового бора добраться, а тут рубят меньше.

– А что, если лес заколдован и чудовища не могут его покинуть? – Феодора снова хитро прищурилась, и ее голос перешел на свистящий шепот. – Сидят там, притаившись, и моргалами хлопают. А чуть приглядишься – так они и выскочат, так и схватят, у-у-у!

– А… а мне тятечка другое рассказывал! – звонким, уже подрагивающим голоском возразила, храбрясь, Есеня. И залопотала, запинаясь и путаясь, точно повторяла мудреные слова по памяти, не совсем их разумея: – Говорит, ходят по городам жрецы, которые почитают не духов, а Бездну и Зверя-Дракона. Проповедуют, что он источник всего сущего и однажды мир вновь провалится в его ненасытный зев, как когда-то и поднялся из его пучины. А то, что мы называем Скверной, – это трещины мира, из которых до сих пор сочится первозданная сила сотворения. Это особые места, в которых проявляются ложь и истина. Жрецы убеждают, что Бездна превращает людей в чудовищ, а не в прекрасных существ, потому что в человеческих душах много зла, вот.

– Х-м-м… – Ежена наморщила лоб, озадаченная витиеватым слогом. Однако последняя фраза была вполне ясна. – Ну а вот какое в нас с вами зло, например? Конечно, огрехи есть у каждой. Я вот сегодня горшок разбила… Иногда ленюсь, встаю поздно. Но разве можно за такое в чудовище превращать? Нет, не верю я этим россказням.

– А верховный князь разрешил им свои храмы в городах строить, – вновь запищала Есеня.

Ежена покачала головой:

– Моя матушка считает, не к добру это, разгневаются однажды духи, что их законы попирают. Вот тогда как бы и не случилось конца света!..

Речи подруг ускользали, рассеиваясь на границе сознания. Тихие, как глубокая вода, думы Аксиньи текли независимо, захваченные неясными образами. Ее отец, побывав весной на ярмарке, тоже с неодобрением рассказывал о жрецах, которые яро зазывали людей в иную веру. Но, по правде говоря, Аксинье было все равно. И Бездна, и духи, и Скверна представлялись одинаково опасными силами, с которыми простому смертному лучше не связываться. Зато объяснение Есени, откуда берутся чудовища, захватило ее воображение. В памяти сразу всплыли обвинения матери в том, какая Аксинья дрянь, и ее безжалостный, полыхающий яростью взгляд, в котором угадывалась неприязнь. Интересно, заслуживает ли Аксинья того, чтобы Бездна превратила ее в чудовище?

Этот вопрос странным образом взволновал ее, словно суд над ней мог свершиться прямо сейчас. Аксинья даже представила, как пальцы на ногах удлиняются, превращаясь в уродливые птичьи лапы, нос становится свиным рылом, а ладони обрастают склизкими бородавчатыми перепонками. И удел ее тогда – провести остаток жизни на болотах. Отвергнутой, презираемой целым светом, воющей от тоски и одиночества. Даже справедливая Ежена не признает в таком чудище свою подругу…

Картина предстала в воображении столь ярко и живо, что Аксинье стало не по себе. Она вздрогнула, украдкой смахивая непонятно откуда выступившие в уголках глаз слезы. Как раз к этому моменту Феодора приукрасила страшилку и сызнова принялась за любимую забаву.

– Есть ли зерно истины в словах жрецов, мне невдомек, зато чудовище я точно видала своими глазами.

– Опять выдумываешь! – жалобно запротестовала Есеня.

– А ты слушай, слушай, – проворковала Феодора. – Пошла я как-то раз белье постирать. Села, значит, вот на этот камень, на котором сейчас сижу. И вдруг чудится, будто одна из коряг ко мне плывет. Потом гляжу – и точно: передо мной не кора, а сморщенная харя. В буграх вся такая, как у жабы, и нос сучком. Улыбается щербатым ртом, а зубы-то, хоть и гнилье, мелкие да острые, как у щуки! Подплывает эдакая образина ко мне и елейно молвит: «Протяни, краса-девица, ручку белую, позволь опереться на нее!» «А что ж ты, – сказываю, – сам-то на бережок не можешь выбраться? Никак наши духи-хранители запрет наложили?» А он и кивает: «Да, зла душа у меня, да увидал красу твою и влюбился, искупить грехи тяжкие возжелал. Коли сжалишься надо мной да вытащишь из ила, зароки человечьи дам, о землю ударюсь и красавцем писаным перед тобой стану…» А сам тайком когти ко мне тянет. Тут я схватила горсть золы, которой белье стирать собиралась, да как швырну ему прямо в морду! Уж как он заверещал, закудахтал, аж вода кругом