Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 19

пожиная плоды своих трудов!

– Э-ге-гей! – крикнула Аксинья, покрепче прижимая к себе горшок.

Кто-то заметил ее, остановился. Один из косарей помахал Аксинье рукой, зовя подойти ближе.

– Ух и заждался! Что там у тебя? – Отец встретил ее в насквозь промокшей рубахе, ядрено пахнущей потом.

Его суровое лицо посветлело, когда он увидел наваристую уху: мать оставила ему самый крупный кусок рыбы.

– Добре, добре! Никак старик Пахом угостил? Поклон ему.

И он сел, принимаясь трапезничать. Аксинья бездельничала рядом, наблюдая краем глаза, как к ним будто бы невзначай подбирается Сыгней. Чтобы унять нервную дрожь, она принялась ловить маленьких прытких кузнечиков.

– А меня маменька обедом наказала, – выждав, когда отец утолит первый голод, украдкой вздохнула она.

– Что ж, за дело, значит, – возразил отец. – Ты мать слушай, она худого не скажет.

Он вернул ей посудину и, снова похвалив, поднялся на ноги. Сыгней за это время успел приблизиться на расстояние сажени и выжидал, делая вид, что высматривает в траве гнезда куликов. Стоило Емельяну отойти, как Сыгней со снисходительной усмешкой заговорил:

– Нехорошо, дитя, по утрам с соседями не раскланиваться. А если тятеньке твоему нажалуюсь? За неуважение к старшим.

– Простите, я вас не видела, – одними губами выдавила Аксинья.

Ладони мгновенно вспотели, стали скользкими, и она выронила пустой горшок на мягкую траву. И, когда наклонялась за ним, ей казалось, что она спелената с макушки до стоп липкой паутиной, из которой уже не вырваться. Черные, проницательные глаза соседа необъяснимо пугали Аксинью до смерти. Порой она спрашивала себя, откуда в ней рождался этот животный страх – напрасный, нелепый. Ведь Сыгней ничем не мог ей навредить, кроме тумака. И вместе с тем все потроха, вся маленькая сущность Аксиньи кричали ей о гораздо большей опасности.

– Ты бы хоть как следует врать научилась, – улыбнулся Сыгней. – А смотри, что у меня есть.

И он вытащил из-за пазухи ломоть вяленого мяса. Рот Аксиньи мгновенно наполнился вязкой слюной.

– Хочешь, угощу? – весело спросил он, заметив голодный взгляд девочки. – Только долг платежом красен.

Разум настойчиво предупреждал, что принимать предложение опрометчиво, но желудок, совсем недавно сжимавшийся от страха, мгновенно переметнулся на сторону врага. Еда после худого обеда и долгого пути манила неодолимо.

– Каким платежом? – как завороженная, спросила Аксинья, понимая, что шагнула в западню, и тем не менее будучи не в силах испытывать раскаяние.

– Заходи ко мне в гости. Скажем… – Сыгней призадумался. – Завтра утром, как тень от забора достигнет рябинового деревца. Ты умная девочка, а я хочу с тобой дружбу водить. Ну, уговор?

Аксинья безмолвно протянула сложенные лодочкой ладони и, получив подачку, жадно запихала ее в рот. Сыгней засмеялся и, развернувшись, направился обратно на поле.

Уже подходя к избе, Аксинья застала суетящуюся у крыльца Милицу. Что-то подбирая с земли, младшая сестра с хитрым видом забегала в сенцы, а затем вновь выпархивала на улицу. Она так была увлечена происходящим и спешила, что совсем не оглядывалась по сторонам. Коварная улыбка, играющая на ее губах, Аксинье сразу не понравилась. Дети любят озорничать, но последний год Милица начала уж слишком нахальничать. Тихо пристроив пустой горшок за углом дома, Аксинья коршуном устремилась за сестрой и успела в тот момент, когда та рассыпала песок по начисто подметенному полу избы.

Недолго думая, Аксинья схватила ее за ухо и резко вздернула вверх.

– Ах ты негодница! Я тружусь, тружусь, а ты мою работу портишь!

Милица верещала, отбиваясь, но Аксинья не пускала, разозлившись не на шутку. Она знала, что мать не будет слушать оправданий, отругав ее, Аксинью, за грязь, и решила как следует проучить младшую сестру, чтобы у той и в мыслях не было пакостить по хозяйству. От поднявшегося шума проснулся и надрывно заголосил в люльке младенец. Вероятно, именно из-за него Аксинья и не услышала, как за спиной хлопнула дверь. Чья-то сильная рука схватила ее за плечо и отпихнула. Не ожидая толчка, Аксинья упала на пол и больно ушибла ногу.

Обернувшись, она увидела разгневанную мать. Та схватила с поставца скалку и грозно нависала над старшей дочерью. Позади громко, в унисон с малышом, заревела Милица.

– Маменька, но она первая! – запротестовала Аксинья. – Она песок рассыпала…

Жестокий удар, от которого ей пришлось закрыться руками, вынудил ее осечься. Аксинья вскрикнула, чувствуя, как боль расползается жгучим пятном по плечу; рука словно онемела. А скалка продолжала охаживать ее по спине, по бокам, и, когда Аксинья, не выдержав, залилась слезами, мать наконец-то зло зашипела:

– И в кого ты только, дрянь, такая уродилась! Да как ты смеешь так обращаться с младшей сестрой! Даже пальцем ее не тронь, слышишь? Отвечай!

Но Аксинья сжалась в комок и дрожала, боясь поднять голову.

– Отвечай, кому говорю!

Удары продолжали сыпаться один за другим, и тогда, уткнув нос в колени, Аксинья жалобно заскулила:

– Прости меня, прости, маменька дорогая, только не бей!

Внезапно все стихло. Аксинья глухо стонала, распростершись на полу; тело пульсировало, как в лихорадке. Уже знакомый щипок за ухо поставил ее на ноги, и материнская рука вытолкала ее во двор.

– Вон из избы! Чтобы глаза мои тебя не видели!

Поздно вечером, отлежавшись в амбаре на соломе, Аксинья, прихрамывая, поплелась на реку. За домом Феофана берег вздымался круто, и любой зверь или человек могли без труда затаиться у его подножия, оставаясь скрытыми для чужого взгляда. У воды издавна лежали красивые белые камни – днем они нагревались, а вечером отдавали приятное тепло. Девки поколение за поколением собирались здесь для дружеских посиделок – отвести душу, помечтать, поплакаться…

Сегодня Аксинья явилась последней: Ежена, Феодора и самая младшая, десяти лет, Есенька уже расположились у воды и тихонько пересмеивались. Малиновое солнце нехотя сползало за темные вершины леса, бросая на волосы девушек медные всполохи.

Ежена по обыкновению покусывала жесткую травинку. Она вся пошла в мать, Глафиру: такая же пышная, словно прущее из горшка тесто, с крупными веснушками на лице и деловитым огоньком в глазах, эта девица в свои шестнадцать лет казалась взрослее остальных, даже Феодоры – тоже статной и румяной девки на выданье с соболиными бровями и толстой косой. Бледная Есеня была еще по-детски юркой и костлявой и всегда слушала рассказы старших с широко распахнутыми глазами. Милицу из-за малого возраста не принимали в такую серьезную компанию, и в этом состояло главное отдохновение Аксиньи.

– Ну наконец-то, Синья! – живо воскликнула Ежена, обернувшись на шорох веток за спиной. – Опять мамка заездила тебя, как вола? Все сегодня слышали, как ты верещала, пока она тебя колотила.

– Так уж и все, – буркнула Аксинья, забираясь на камень. Гладкий, отполированный за века сотнями ступней, он как будто светился в темноте, отражая солнце. – Ты, небось, как сорока на хвосте, всем разнесла.

– Ага, забот других вовсе нет, – покачала головой Ежена. И, помолчав, решительно промолвила: – Все-таки не любит тебя мамка, Синь.

– Понесла кобыла, да лягнуть забыла, – фыркнула