Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 17

с двумя сыновьями, Егоркой и Никифором, которые помогали гнать их внушительное стадо: две коровы с телятами и целых семь овец.

Десятилетний Егорка ходил в этом году у Матвея в помощниках, перенимая науку.

– Уже встала ни свет ни заря, голуба? Раньше всех? Ах ты моя работница! За всех отдуваешься. Ну да ничего, руки золотые будут, замуж быстро возьмут, – ласково заворковала Глафира.

Несмотря на то что муж ее тоже сгинул от лихорадки, Глафира не растеряла задора, а продолжила вести хозяйство твердой рукой. Глаза ее, серые и с виду невзрачные, всегда светились участием, что придавало им неизъяснимую притягательность. Полная фигура, завернутая в яркий сарафан, казалась похожей на душистый сноп сена. Что-то неумолимо тянуло к ней Аксинью, и одновременно, сама не зная почему, девочка чувствовала себя неловко, принимая похвалу соседки. Вот и сейчас, обернувшись, Аксинья ответила ей лишь смущенной улыбкой.

Из-за вершин деревьев на той стороне реки показался краешек солнца. Раскаленное, точно железо в кузнице, оно расцвечивало землю и речку, золотило небо и согревало голые ступни. Сразу стало парко, и туман, разлетевшись на клочья, таял на глазах, открывая каменистый берег быстрой речки. Постепенно подтягивались и остальные соседи, гнавшие скотину на выпас. Их приветственные голоса перекликались, разносились широким эхом над долиной, славили светило и грядущий день.

Возвращаясь на двор, Аксинья чувствовала, как требовательно урчит и сжимается желудок, не получив с утра даже кружки воды. У крыльца, как назло, ее нагнал Сыгней: последний год он то и дело вился рядом, щупал своими странными глазами, так что Аксинье каждый раз становилось не по себе. Низко склонив голову, она сделала вид, что не заметила соседа, и юркнула за калитку.

В сенях уже витал сытный дух вчерашних щей, сваренных на бараньей солонине. Когда Аксинья вошла в темную, прокопченную курную[11] избу, мать выгребала еловым лапником угли, а шестилетняя Милица грызла вчерашнюю ржаную лепешку, весело болтая ногами на лавке. Свежая квашня ждала свой черед близ устья печи. Звонко лязгало точило: отец сидел у окна, налаживая косу. В люльке кряхтел, посасывая завернутый в тряпицу хлебный мякиш, младенец.

– Ма-ам, я так есть хочу, – жалобно протянула Аксинья, но та, не поднимая головы, бросила:

– Иди задай корма свинье! Я пока хлеб поставлю и на стол соберу.

Мать кивнула на уже готовый чугунок подогретого пойла с отрубями. Огонь отблесками играл на ее сосредоточенном лице, делая его жестким и отчужденным. Милица украдкой, чтобы не заметил отец, показала старшей сестре язык. Потупившись, Аксинья забрала посудину и развернулась к выходу.

На скотном дворе уже квохтали и выискивали зерно куры. Задиристый краснобородый петух с роскошным изумрудным хвостом налетел было на Аксинью, но та схватила припасенную специально для этого случая метлу и шуганула его, заставив взлететь на забор. Злобная птица задрала голову и оглушительно заорала, будто желая навести страху на всю округу.

Сарай, куда поселили борова, располагался в дальнем конце вытоптанного загона. А дальше, за калиткой, зеленел огород и стояла у реки баня. В противоположной стороне от реки Тихомолки, ближе к лесу, высились амбары, куда по осени свозили зерно с гумна. Аксинье нравилось ходить с поручениями в амбар: воздух там витал хлебный и сладкий, а в уютном полумраке летали, точно искры, пылинки. Перемешав отруби с оставшейся с вечера в погребе пахтой[12], она выплеснула корм в лохань, у которой тут же довольно зачавкал мохнатый боров, а в соседнюю посудину притащила ведро воды. Несколько горстей зерна, которое похуже, походя бросила птице. Желудок заурчал совсем уж жалобно, и Аксинья поспешила в дом.

За завтраком все чинно расселись вокруг стола. Помимо щей, мать подала загустевший овсяный кисель, заправленный молоком и льняным маслом, на сладкое. А отец, перед тем как начать трапезу, отложил кусочек киселя на глиняное блюдце и с поклоном поставил его на голбец[13]:

– Отведай, хозяин милостивый, вместе с нами да храни избу в целости, а нас – в здравии!

Этот обряд он проводил в начале каждого месяца, и Аксинья, кланяясь вместе со всеми, представляла, как невидимый дух принюхивается к горячей пище и вдыхает ее пар, а затем, умиротворенный, сворачивается пушистым клубком где-нибудь за печью. Воздав почести духу, отец первым потянулся к щам, и все стали черпать по очереди, закусывая молодым луком и лепешками.

– Сегодня с мужиками на дальнюю поляну идем, что за ольховой рощей: пора сено готовить, – проговорил Емельян. – Слышь, Марфа, пришли ко мне с обедом Аксинью.

Мать кивнула.

– Будь покоен, Емеля, иди. Твою волю выполню.

Аксинья, опустив глаза, увлеченно хлебала ложкой молоко, но мысль о том, что на поле ей наверняка придется столкнуться с Сыгнеем, заронила в сердце звенящую тревогу: уж больно неприветливо она повела себя утром с соседом.

После завтрака мать отправилась стирать на реку, а Аксинье было велено прибрать в избе и натаскать свежей воды в бочку. Ведра, полные студеной колодезной воды, натужно поскрипывали, пока Аксинья поднималась на взгорок. Ступни приятно утопали в мягком песке проселочной дороги. Река Тихомолка, на которой стояла их деревня, была всего пару саженей в ширину, но быстрой и норовистой из-за порогов. Она оплетала лес множеством маленьких ручейков и притоков. Противоположный ее берег зарос дремучим ельником, и изогнутые корни деревьев, прорезавшие обрыв, торчали прямо над водой. Казалось, елочкам и осинкам было тесно, и они наступали плотной толпой, готовые вот-вот опрокинуться и рухнуть в воду. Сколько бы селяне ни ходили туда заготавливать хворост, поросль не редела, и со временем пошел слух, что в чаще поселилась Скверна. Детей через реку не пускали и пугали страшилками о жутких болотах, на которых искажалось время и плавились кости, а путники в этих сказках неизбежно превращались в уродливых чудовищ.

По другую сторону деревни тянулся серебристый березовый лесок. Пронизанный светом, просторный, устланный мхом, как ковром, который удивительно пружинил под ногами, – этот лес считали священной обителью добрых духов и рубили дерево оттуда только по особым случаям, с хвалебными песнями и моленьями. Выше по реке, на северо-западе, начинались гумна, пашни и лесные поско́тины[14]. Они тянулись длинной полосой, упираясь в золотистый сосновый бор. В том дальнем лесу охотились, заготавливали бревна для изб и пахучие смолистые поленья для топки.

Вода подступала к земле близко, и колодец был вырыт у самого подножия взгорка. Аксинья ловко и споро сновала из конца в конец, наполняя огромный бочонок, который заметно опустел стараниями матери за утро. Ближе к полудню наконец-то выглянуло солнце, и сразу стало жарко. Аксинья скинула платок, оставшись в одной рубахе до пят.

Она смутно помнила, что до болотной лихорадки жизнь была привольнее. Дедушка весною засевал пашню и добывал березовый сок, летом ходил драть корье и рубить