Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 16

вымя не опустошилось. Корова, зная хозяйские руки, стояла смирно и прядала мягкими шелковистыми ушами. Жирный сытный дух соблазнительно дразнил ноздри, но Аксинья спешила, помня, что дел до рассвета невпроворот.

Обвязав горлышки сосудов тканью, она опустила их в прохладный погреб в сенях: мать встанет, часть распределит по чашкам на завтрак, а с остального вечером соберет сливки. Покончив с приготовлениями, Аксинья потянулась, разминая затекшую спину. Вздохнула и, взяв хворостину, погнала буренку с овцами и козами на окраину села, где уже должен был ждать Матвейка-пастух.

В деревне хорошо помнили, что лет пятнадцать назад, когда мать Аксиньи Марфа еще гуляла в девках, во всей округе лиходеили разбойничьи шайки. Время то было тяжелое и опасное, а проезжие дороги – заросшими и непригодными для торговли. Люди не то что не мечтали о достатке, а жили под гнетом страха, что их нехитрое хозяйство может в одночасье превратиться в пепелище. Однако владыки Красного княжества одну за другой покоряли прилежащие земли и в итоге объявили их своим уделом. Вскоре после этого повсюду воцарился покой, и теперь, когда росла Аксинья, за околицу деревни мог безбоязненно выйти даже ребенок.

Селение их за последние годы разрослось: вдоль крутого берега реки выстроили целых семь изб, за которыми грудились огороды, клети и сараи. До торгового тракта можно было добраться за день пешим шагом, и селяне часто ездили на ярмарки – продавать рожь, мед, воск и льняные ткани. А обратно везли соль, красильные минералы или сладкую белую пшеницу, которую было не так просто вырастить в топкой лесистой низине.

Аксинья вздохнула, с сожалением поглядывая ввысь: ей нравилось смотреть по утрам на звездочки в наливающемся красками небе – нарядные, серебристые, они манили и обещали что-то необыкновенное. Было здорово любоваться на них и чувствовать, как поет и раскрывается душа, ненадолго уносясь прочь от маетной летней поры. Как устремляется навстречу чему-то прекрасному и доброму, как ласковый дождь травеня[9], кормящий пробуждающуюся землю. А ведь говорят, где-то есть резные терема с высокими зубчатыми стенами, что и глазом не охватить, и охраняют их богатыри на рослых конях, а к теремам тем едут торговцы из разных земель и раскладывают перед ними сокровища заморские: раковины с кулак величиной, бусы стеклянные, травы пахучие… Чудо чудное! Но сегодня звездочки не выглянули, и думать о волшебных далях тоже как-то не было настроения.

В соседских дворах по очереди запевали петухи, разрезая скрипучими, дурными голосами сонную тишину. С реки тянуло влажным и липким туманом. Соседи один за другим выходили во дворы, тоже принимаясь за ежедневный суровый труд.

Первый дом Аксинья миновала торопливо, с напускной деловитостью подгоняя скотину. Сосед Сыгней ей никогда не нравился: его сумрачные, непонятного оттенка глаза выглядывали из-под надбровий, как из пещеры, и царапали кожу. В окошке его избы уже теплился свет: молодуха Ульяша, на которой Сыгнея этой весной женил отец, хлопотала по хозяйству.

Зато рядом с крыльцом следующей избы уже сидела-покачивалась Праскуша. Дородная, с полным округлым лицом и густыми ресницами, она была бы невеста хоть куда, если бы не глуповатая улыбочка, блуждающая на губах. Яркий голубой сарафан, в который тетка Настасья с любовью обряжала дочь, несмотря на ее недуг, неуклюже сполз с плеч, как на расписной кукле. Скоро и Аксинье будет положена такая одежда, а лапти на нее отец уже сейчас плетет, но пока она ходила в обычной льняной рубахе до пят, вышитой по рукавам и вороту узорами.

А Праскуша, нисколько не заботясь о своем наряде, что-то напевала под нос и возилась в траве.

– Здравствуй, милая! – ласково окликнула ее Аксинья.

Праскушу все любили за неунывающий нрав. Ее настроение не под силу было омрачить ни погоде, ни скучному небу, и голубые глаза ее всегда сияли, как васильки, подкупая доверчивой искренностью. Вот и сейчас Праскуша подняла растерянное лицо, будто очнулась, и тут же заулыбалась еще шире.

– Смотри, Синька, какое у меня богатство! – Она вытянула неестественным образом руки, в которых лежали высохшие коровьи лепешки. – Матушка говорит, что лепешки на завтрак будет печь, а я вон их сколько нашла! – И дурочка счастливо засмеялась.

– Ох, и правда богатство, – подыграла ей Аксинья. – Неси скорее отцу, он с собой на пахоту возьмет, в поле покрошит: сколько крошек упадет, столько и стогов по осени соберете.

– Много-много соберем, и жених мой явится, – мечтательно протянула Праскуша.

Даром что юродивая, в свои восемнадцать весен она разумела, что остаться в девках – горькая судьба, и ждала суженого. Напрасно ждала…

– Ой, Синья, что это за кручина у тебя? – Праскуша вдруг подалась вперед, и взгляд ее тревожный даже будто стал осмысленнее. – Обидел тебя кто?

– Что ты, кто меня обидеть может? – рассмеялась Аксинья. – Просто звездочек на небе нет, вот я и скучаю по ним…

Искренний вздох вырвался против воли из ее груди, и она снова посмотрела на пасмурное белесое полотно над головой.

– Звездочки? Нету, нету… Не знаю, куда пропали… Может, в речке утонули? Я видела, они там на дне блестели, как рыбки, – забормотала Праскуша.

Взгляд ее вновь приобрел рассеянное выражение, а лепешки, позабытые, лежали рядом в пыли. Скотина за время болтовни успела разбрестись по дороге, обдирая рябину и черемуху. Аксинья спохватилась и замахала хворостиной. Впопыхах сгоняя животных на середину улицы, она слышала, как Праскуша затянула нехитрую и ласковую мелодию, и, странное дело, от нее на душе у Аксиньи вдруг прояснилось и расцвело, будто кто ее обнял.

В самом конце улицы находился двор Феофана. Младший брат Сыгнея, он в свое время попросил у отца раздела. Аксинье хорошо запомнилось удалое новоселье с песнями и плясками; к тому же ее тогда угостили невероятно вкусным икряником[10], румяная корочка которого еще долго приходила ей во снах.

Аккурат перед Феофаном стоял дом бортника Василья: старик жил с тремя сыновьями, один из которых уже успел жениться, но свое хозяйство не заводил, и младшей дочерью. Пчел Василь очень любил, уважал и изучал. Он часто ходил на противоположный берег реки, вырубая там дупла, а если какие-то из них заселяли дикие пчелы, выпиливал их из ствола и переносил на отрез земли за баней. Огород его постоянно окружало густое, басовитое гудение, и такой же, как улей, была его семья: многочисленной и дружной. «Вот бы меня туда просватали, – мимолетно думалось порой Аксинье. – Уж я бы отблагодарила их всем, чем могу».

Меньшой сын Василья, Матвей, как раз нес на селе пастушью повинность. Четырнадцатилетний, всего на год старше Аксиньи, он казался ей очень взрослым из-за уже обильно пробивающейся бороды. Они издали помахали друг другу, и Аксинья пожалела, что не успела украсить волосы цветком. «К вечеру сплету венок», – решила она.

– Синька! – Радостный оклик заставил очнуться от дум: ее догоняла тетка Глафира