Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 15

шанс уничтожить демона.

Монотонное путешествие по болоту словно исцелило Ивана. И теперь, бесстрастно восстанавливая в памяти ход событий, он признавал: не прогони его знахарка – погибли бы оба. Снегурушка слишком могущественна и коварна.

Кивнув на просьбу Аксиньи, Иван встал и, стряхнув усталость, раскинул руки. Ночь подхватила его, обняла, бездонная чернота закружила голову. Переступив особым образом, Иван принялся раскачиваться, как это проделывала Агафья, закликая дождь. Однако не успел он совершить и полуоборота, как ухо обжег заливистый смех: Аксинья откровенно хохотала, схватившись за живот.

– Чего ты смеешься?! – оскорбленно воскликнул Иван. Невозможно было слышать, как девчонка насмехается над его погибшим другом, и раздражение тут же подняло змеиную голову. – Агафья, может, и выдумывала все эти сказки, зато знаешь, с каким сердцем за каждым больным ухаживала? А ты-то будто бы смогла призвать дождь на посевы!

– А я бы, может, и смогла, – вдруг, успокоившись, отрезала Аксинья, и Иван ошеломленно замолчал, а проводница с горечью закончила: – Да только пользы от этого никакой!

– Так ты из нашего мира все-таки? – продолжил допытываться Иван. – Плакальщица говорила, ты тоже здесь скитаешься. Сколько уже лет?

– Ты бы поел лучше, – снова будто бы оглохнув, заметила Аксинья. Порывшись в походной суме, она достала лепешку. – Вот, мне Плакальщица с собой дала. Заговоренная еда.

Тут терпение Ивана лопнуло, и он про себя обиделся: «Да что ж она меня ни в грош не ставит! Еще и как с ребенком малым обращается».

– Да я не голоден вроде, – буркнул он.

То была чистая правда: Иван испытывал даже не сытость, а решительное отсутствие аппетита, точно он никогда и не нуждался в пище.

– Все равно надо отужинать, – отрезала проводница. – Это вторая опасность нашего мира: тело не чувствует само себя, хотя потребности остаются. Голод, как и жажда, появятся, только когда ты очутишься в чертогах живых. И если не будешь до тех пор есть, просто умрешь голодной смертью и сам не заметишь, как это произойдет.

«Ничего себе! А раньше нельзя было предупредить?» – потрясенный услышанным хотел возмутиться Иван, но спорить на ночь глядя с заносчивой грубиянкой не повернулся язык. Родители учили его, что отправляться в новый день со ссорой – плохо. И сейчас, вспомнив их слова, Иван послушался, втайне молясь, чтобы его добрая воля заковала родную избу в броню и оградила от губительного внимания Снегурушки.

Хмуро забрав у Аксиньи свою лепешку – она оказалась безвкусной, – Иван украдкой развернул тряпицу с локоном: ни один волосок за день пути не почернел. Это немного успокоило его. Он уже собирал с ладони последние крошки, когда Аксинья, вновь задумчиво уставившись на костер, тихо произнесла:

– А что, Иван, стало с той талантливой ведуньей?

– Да пожег ее деревню князь какой-то. А потом и сам от лихорадки вместе с дружиной сгинул: покарали его духи за жестокое сердце.

– Надо же, чудно́ как, – Аксинья покачала головой.

– Почему?

– Да так. – Она поднялась, отряхивая сарафан, и наставительно добавила: – Спать пора, Иван.

– Чай не маленький, – сварливо проворчал тот, но проводница уже поднялась с коряги, выбирая, где бы помягче улечься.

Казалось, что дать ответ, после которого Аксинья снизошла бы до беседы на равных, просто невозможно. Неужели она считает его таким бестолковым, что не хочет ничего объяснять? Раздражение разрасталось в груди, точно колючий шар.

Оставаться в дураках было неприятно, и Иван заторопился с ночлегом, желая тоже показаться деловитым. Однако, уже укрывшись тулупом, все же не выдержал и спросил:

– Эй! Может, устроить дежурство, чтобы костер не потух? Дикие звери, мало ли…

– Стеречь нет необходимости. Здесь нет ни зверей, ни птиц, как бы чувства тебе ни говорили об обратном. Только духи. А они, пока не почуют человечину, безобидны.

С этим жутковатым напутствием Аксинья отвернулась к костру спиной.

Глава 3

Боль сердца поведать не смеет

Аксинья проснулась затемно и несколько минут прислушивалась к мерному похрапыванию отца. Оно напоминало колыбельную. На лавке под овчиной было тепло и уютно, тело призывало к покою. Но Аксинья знала, что, если промедлит до того, как бурая корова заревет от переполненного вымени, мать крепко поколотит ее, Аксинью, за леность. Выскользнув из уютного гнездышка, девочка быстро расчесала волосы, стянув их напоследок самодельным берестяным очельем. Затем на ощупь сняла с поставца у печи чистые крынки и взяла полотенца. Большое слюдяное окно, выходящее на восток, было мутным, без единой солнечной искры. В центре избы, подвешенная к крюку в потолке, призрачно белела люлька.

Лучина звонко затрещала, озаряя сумрак спящего дома. Зажав ее в зубах, Аксинья накинула на плечи шерстяной платок и обернулась в последний раз: на полатях уже завозилась мать, пытаясь незаметно отодвинуться от младенца и, как обычно, пригревшейся рядом с ними Милицы. Отец почивал на лавке у входной двери, положив под голову ладонь.

Сени делили дом на две половины: в одной жили люди, во второй – корова с теленком. Проскользнув в хлев, Аксинья воткнула лучину в знакомую щель между бревнами и расставила крынки вдоль стены, прежде чем пройти дальше, во двор. Наружный воздух обдал ее свежестью серого предрассветного утра, заставив поежиться: обильные дожди червеня[7] принесли с собой недолгую прохладу. Подергав пустой рукомойник, Аксинья бросилась во двор к бочке с натасканной из колодца водой, чтобы наполнить посудину.

Умывшись, она взяла подойник, плеснула туда воды и вернулась в хлев. Буренка еще сонно лежала на соломе, но Аксинья по-хозяйски толкнула ее пяткой в бок, заставляя подняться. Усевшись на небольшую скамеечку, сколоченную отцом, обмыла вымя и, позевывая, принялась за дело. Струйки горячего молока звонко ударялись о деревянные стенки подойника, наполняя воздух сладким ароматом. Под крышей чиликали свившие гнездо ласточки. С улицы доносились похрюкивание и возня борова, которого отец привез весною с ярмарки, смутное блеяние коз и овец. Хозяйство их семьи было небольшое, и покупка новой скотины стала настоящим событием, которое теперь неизменно приводило отца в отличное расположение духа.

– Вот уж как наступит осень, завялим солонины будь здоров! – приговаривал он. – То-то славные Осенины[8] выйдут! Всех добрых людей угостим и себя не обидим.

Отец Аксиньи был крепким, работящим мужиком с густой бородой лопатой. Года три назад, когда по деревне прокатилась болотная лихорадка, его родители померли и Емельян остался полноправным хозяином избы. У Аксиньи сохранились теплые воспоминания о старичках: дед так лихо играл на балалайке, что ноги сами пускались в пляс, а в переднике у бабушки жила кукла Утешница, скрученная из яркого обрывка малинового платка. Когда у Аксиньи что-то не получалось, кукла выбиралась наружу и утешала девочку певучим старческим голосом. Не только семьи Аксиньи коснулась утрата: умер и муж тетки Глафиры, и вся семья Потапа-кузнеца, да много кто еще на деревне.

Когда подойник наполнился до краев, Аксинья напихала в его носик соломы и процедила молоко, слив в одну из крынок. Так она проделала несколько раз, пока