Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 14

все равно вышел деревянным, с застрявшими в горле слезами.

Аксинья, не поднимая взгляда, кивнула.

Болото расстилалось вокруг них серовато-зеленой равниной, над которой лишь изредка торчали враскоряку чахлые березки и елочки. Оно то распадалось на затянутые мутной ряской озерца, и тогда их приходилось обходить по кромке, продираясь сквозь трескучий рогоз, то превращалось в топь, сочащуюся множеством ручьев. Те таились в пышных зарослях осоки, лишь изредка поблескивая на тусклом солнце. Небо заволакивали темные облака, и пробивающийся сквозь них свет казался неподвижным. Бурый кукушкин лен, рыжие ягоды морошки да беловато-желтые россыпи болотных цветов – вот и все богатство красок. Даже ветер не гулял здесь, погружая мир в загробную тишину.

Ивана не волновало, красив мир духов или безобразен. Душа его отяжелела, как разбухший от воды войлок, а щемящая тревога свернулась в желудке тугим комком. Он раскаивался, что не верил Агафье и не пытался хотя бы тайно развивать свою склонность к колдовству. Снедала тревога за родных, которые его скоро хватятся, и он боялся, как бы Снегурушка не разгадала его действий и не решила уничтожить деревню раньше времени. Иван пытался поговорить о своих страхах с Аксиньей, но та отвечала сухо, будто нехотя и даже не оборачиваясь, так что Иван с трудом различал ее слова. Чем он заслужил к себе столь равнодушное отношение, он не мог понять, и это обескураживало и заставляло чувствовать себя обузой.

Только в самом начале пути, когда Иван спросил, не может ли Снегурушка распознать, что он переместился в чертоги духов, Аксинья снизошла до внятного объяснения:

– Снегурушка и сама не человек, а потому почти не видит между двумя мирами разницы. Да и не предполагала она, что ты на такое способен, вот и не заметила. Твое счастье, иначе бы уже струился дымом из печи Плакальщицы.

– А почему хранительница перепутья не могла выйти из своей избы? Ведь не могла же? А слезы Жели всегда волшебные? Когда они упали на мой амулет, он стал показывать иной путь. Это птица его заколдовала?

И вот после этого, сколько бы Иван ни расспрашивал, от Аксиньи нельзя было добиться ни слова. Она будто отталкивала его молчанием, хотя еще совсем недавно улыбалась и расстраивалась, как обычная девица. Он ли стал причиной перепадов ее настроения? Если же нет, зачем вела себя столь черство? Зачем добавляла мучений?

Как объяснила Плакальщица, именно висящий на шее Ивана оберег помог ему пересечь грань чертогов. Он же должен указать и верный путь обратно. Аксинья властно и уверенно выбирала путь среди влажных кочек, а Иван угрюмо шагал по болоту вслед за ней, поглядывая, в какую сторону поворачивается парящий на уровне груди амулет, чтобы вовремя предупредить о смене направления, и втайне начиная желать, чтобы спесивая проводница хоть раз провалилась в вязкую жижу. На удивление, обходясь без посоха, Аксинья даже не промочила ноги. Вконец уязвленный Иван ощущал себя мальчишкой, которому нужна мамка в сопровождение.

Быть может, именно для этого Аксинья и отправилась с ним? Плакальщица сказала, что она ключ к победе над Снегурушкой, но кто их разберет? Полуправда ничем не лучше лжи и также вводит в заблуждение. Чем дальше, тем Ивану становилось тоскливее. Он искренне скучал по простым людям, привычным порядкам, над которыми не требуется ломать голову, по дружеской беседе, в которой можно открыть душу. Впервые он вынужден был замкнуться в самом себе, и это походило на пытку.

Вечер наступил незаметно. Просто темная синева на небе сгустилась еще сильнее, а сочащийся оттуда свет стал призрачно-серым, съедая и те немногие краски, что еще оставались на болоте. Им повезло набрести на относительно сухой островок и собрать для костра хворост. Влажное дерево дымило, но все-таки яркие язычки пляшущего пламени подняли настроение.

– Как здорово наконец-то снова увидеть огонь… – завороженно прошептала Аксинья.

Она сидела на коряге, вытянув ладони. Все то время, что Иван орудовал огнивом, которое всегда с собой у любого охотника, Аксинья неотрывно наблюдала за его движениями, а костром любовалась, прямо как расписным гребнем: черты лица заметно оживились и словно бы оттаяли. Иван решил воспользоваться открывшейся лазейкой.

– Так… ты, получается, не всегда тут жила?

Однако ему не удалось застать Аксинью врасплох. Стоило вопросу повиснуть в воздухе, как уголки ее губ опустились, а на лицо вновь легла тень.

– Хорошо, когда есть, куда возвращаться, – в ее голосе угадывались затаенная печаль и легкая зависть. – А скажи-ка, Иван, как относятся в твоем мире к колдунам и знахаркам?

«Ну и нахалка! Мои вопросы мимо ушей пропускает, а свои задает и не краснеет», – подумал про себя он, но все-таки привитая родителями вежливость не позволила ответить той же монетой.

– Жила у нас на селе одна знахарка, – Иван со вздохом повел рассказ. – Одна из последних, потому что в империи их истребляют, обвиняя в ереси. У нас верят в Близнецов-Создателей, и посягать на их силы, то есть заниматься магией, считается грехом. Я тоже долгое время так думал, пока не явилась Снегурушка… Теперь вот жалею. Агафья одна пыталась с ней справиться, а изучай я с ранних лет тайную науку, быть может, до такого положения, как сейчас, и не дошло бы.

Иван помолчал. Мерно потрескивал костер. Под его вкрадчивый шепот, искрами уносящийся в темноту, вся язвительность и упреки, какими бы они ни были, бледнели, а душа медленно обнажалась. Или Иван просто устал, измучился, и на браваду не осталось сил.

Аксинья ничего не говорила: то ли ждала дальнейшего рассказа, то ли ей нечего было сказать. Но Иван все-таки продолжил, чувствуя в этом потребность:

– А когда-то, Агафья сказывала, земля наша полнилась знахарями, и жила среди них самая могущественная ведунья, которая умела закликать погоду и прозревать грядущее. Жила она скромно, посвящая жизнь изучению таинств, и много знаний накопила. С тех пор ее обряды передаются из поколения в поколение, но не всем дано овладеть ими. У Агафьи вот не было таланта… меня пыталась научить, а я, дурак, не слушал! – И он зло ударил себя по колену кулаком.

– Правда, что ли? Не врешь? А можешь показать, как призывают у вас дождь и ветер? – Серебристые глаза Аксиньи лихорадочно блестели в темноте.

– Ты не слушала, что ли? Я же сказал, что не… – Иван осекся.

Грубить не хотелось, чтобы странная спутница вновь не ушла в себя. Кроме того, следовало признать, что он прекрасно помнил все заговоры и танцы, за которыми наблюдал десятки раз. И теперь, под пение костра, об Агафье хотелось говорить. Одарить напоследок добрым словом, перебрать по крохам все светлые воспоминания – с детства и до отрочества. Попросить прощения за все то одиночество и непонимание, на которые он ее обрек. Поблагодарить за самоотверженный поступок, которым она спасла ему жизнь и подарила