Ловушка идентичности - Яша Мунк - Страница 9

о психиатрии[112], история этой ветви медицины представляет собой постепенное движение в сторону более гуманного отношения к больным и более глубокого и научного понимания их проблем. Но Фуко, который оказывался в психиатрических корпусах французских больниц в качестве пациента, а позже и в качестве своего рода исследователя-практика, не верил этому большому нарративу и его обещаниям морального прогресса.

Согласно Фуко, представления о психическом здоровье или болезни не формируются на основе объективного стандарта нормальности; скорее, девиантное поведение начинает считаться видом безумия, когда нарушает устоявшуюся организацию социального порядка. По его мнению, истинный смысл психиатрических учреждений заключается не в лечении больных[113], а в изъятии из общества индивидов, на которых навешен ярлык ненормальности. Научный прогресс, таким образом, иллюзорен.

Схожую логику Фуко применял к еще одной крупной области своих исследований – системе уголовного правосудия[114]. С точки зрения конца XX века, наказания преступников в прошлые века выглядят зверски жестокими. Наиболее живописные эпизоды книги «Надзирать и наказывать» Фуко посвятил описанию публичных и зачастую кровопролитных способов расправы: преступников пытали, обливали смолой, вываливали в перьях, а иногда и обезглавливали прямо на глазах ликующей толпы. На этом фоне современные методы, подразумевающие лишение свободы, а не телесные наказания, смотрятся значительно гуманнее. Однако Фуко со свойственным ему недоверием относился к этой видимости прогресса. Как он утверждал, цель современной системы уголовного правосудия заключается в том, чтобы «не наказывать меньше, но наказывать лучше[115]».

Фуко визуализировал эту мысль при помощи паноптикона – проекта тюрьмы, разработанного философом-утилитаристом Иеремией Бентамом[116]. В такой тюрьме охранник находится в башне, в центре большого зала, а камеры заключенных расположены вокруг него. Хотя охранник не может наблюдать за всеми заключенными одновременно, в любой момент он может смотреть на любого из них. Никогда не имея возможности знать, наблюдают за ними или нет, заключенные начинают самостоятельно регулировать свое поведение, совершая акт упреждающего подчинения. Такое самодисциплинирование, по мнению Фуко, и отражает истинную цель современной системы уголовного правосудия[117].

Для Фуко концепция паноптикона стала метафорой[118], с помощью которой он описывал работу множества других институтов – от школ до корпораций. Он утверждал, что основная цель современных обществ заключается в том, чтобы как можно больше граждан следовало установленным нормам. Для этого они создают условия, принуждающие социально девиантных индивидов к самодисциплинированию. Согласно Фуко, современное государство существует «ради осуществления внутреннего упорядоченного и детального контроля, ради того, чтобы сделать видимыми находящихся внутри». Подобно паноптикону, государство стремится «быть инструментом преобразования индивидов: воздействовать на тех, кто в ней находится, управлять их поведением, доводить до них проявления власти».

Свою критику традиционных нарративов прогресса Фуко завершил обращением к третьей центральной теме своих исследований – сексуальности[119]. Согласно стандартному подходу к истории сексуальности, долгое время европейское общество предпринимало настойчивые попытки подавлять все, что было связано с сексом. Любая сексуальная девиация, а иногда даже само обсуждение этой темы, были табуированы – особенно в викторианскую эпоху. Отсюда следует вывод, который широко поддерживался в философских кругах, где вращался Фуко: если институты буржуазного общества долгое время подавляли сексуальные желания людей, прогресс должен состоять в разрушении этих табу, отказе от буржуазных сексуальных норм и практике свободной любви. Многие друзья и соратники Фуко были убеждены, что настала пора «сексуального освобождения»[120].

Однако, по мнению Фуко, традиционный нарратив был в корне ошибочен[121]. Викторианцы не только не избегали разговоров о сексе – напротив, викторианские ученые были одержимы[122] каталогизацией тех форм сексуальности, которые считали девиантными. Тем самым они создали множество идентитарных категорий, которые до сих пор лежат в основе нашего представления о сексуальности. Однополый секс, например, существовал всегда, однако представление о «гомосексуале»[123] как о девианте, обладающим фиксированным набором предрасположенностей отчетливо является современным. «Удовольствие, – однажды заявил Фуко на конференции, – это то, что передается от одного индивида к другому; это не секреция идентичности»[124].

Отказываясь верить в исключительную скованность викторианцев в вопросах сексуальности, Фуко со скепсисом относился и к разговорам о сексуальном освобождении[125]. Он отмечал, что это предполагает существование некого «истинного Я», подавляемого традиционной моралью, которое якобы освободится, если мы начнем свободнее относиться к нашей сексуальности. Однако, по мнению Фуко, никакого «истинного Я» как такового не существовало. Скорее, наше восприятие и осмысление сексуальности всегда зависело и будет зависеть от господствующих «дискурсов»[126] – от того, как доминирующие нормы и концепции структурируют общество в конкретный момент. Бросив вызов этим дискурсам, мы можем подорвать репрессивные силы, действующие в данный период. Но новые способы осмысления сексуальности, которые придут им на смену, вероятно, окажутся столь же ограничивающими[127].

В попытках обосновать этот вывод, разочаровавший и даже возмутивший[128] многих его последователей, Фуко сформулировал определение власти[129], ставшее настоящей вехой в философии. Он заявил, что классические мыслители, такие как Джон Локк, склонялись к пониманию власти как инструмента, с помощью которого государство обеспечивает соблюдение своих законов. Радикальные мыслители видели в ней систему доминирования, которая систематически подчиняет ту или иную категорию людей[130] (например, пролетариат в марксизме, или женщины в феминизме). Однако Фуко вывел концепцию иной власти: более текучей и неоднородной. Она кроется в идентитарных категориях, посредством которых мы осмысляем мир, и в нормативных допущениях, закрепленных в дискурсах, которые структурируют общество, а потому «она производит себя в каждое мгновение в любой точке или, скорее, – в любом отношении от одной точки к другой. Власть повсюду не потому, что она все охватывает, но потому, что она отовсюду исходит».

Следствием такого понимания власти становится радикальный скептицизм относительно возможности совершенствования социального мира. Фуко полагал, что люди всегда будут противостоять форме власти, господствующей в их историческом моменте: «там, где есть власть, есть и сопротивление». Однако само это сопротивление, если окажется успешным, немедленно начнет осуществлять свою собственную власть. Поскольку «сопротивление никогда не находится во внешнем положении по отношению к власти… не существует одного какого-то места великого Отказа»[131]. Фуко предупреждал своих читателей, что даже самая благородная борьба против угнетения в настоящем уже несет в себе зачатки будущих, не менее репрессивных форм власти.

Отказ от идентичности

Фуко никогда не стремился основать интеллектуальную школу или сформулировать конкретную политическую программу. Однако с ростом его влияния в 1970–1980-х годах, сперва во Франции, а затем в Северной Америке, читатели вынесли из его работ два ключевых урока.

Первый из них – недоверие Фуко к прогрессу, которое расширилось до своеобразного