Ловушка идентичности - Яша Мунк - Страница 10

интеллектуального манифеста. Как утверждал Жан-Франсуа Лиотар в «Состоянии постмодерна», современная эпоха была определена большими историческими нарративами – от прогресса в направлении разума и рациональности, обещанного Просвещением, до неизбежного движения к социалистической революции, провозглашенного марксизмом. В свою очередь, интеллектуальные поиски второй половины XX века характеризуются постепенным осознанием ложности таких больших нарративов. Классической стала следующая формулировка Лиотара: «Упрощая до крайности, мы считаем "постмодерном" недоверие в отношении метарассказов»[132].

Для многих людей, прочитавших Фуко и Лиотара, это недоверие вскоре подточило самые базовые кирпичики реальности, с помощью которых мы осмысляем устройство мира. Ведь метанарративы помогают задать для людей глобальные моральные или политические цели, которые те стремятся достичь. Научный метод (сам по себе метанарратив, которому, по Лиотару, не стоит доверять) представляет объективные критерии для оценки истинности или ложности утверждений. Если прийти к убеждению, что и то, и другое – одна большая ошибка, не останется иного выхода, кроме как отвергнуть основополагающие предпосылки, на которых зиждутся наши порядки и институты – от достоверности научных открытий[133] до ценности демократии.

Второй урок, который был усвоен читателями Фуко, – радикальный скептицизм по отношению к идентитарным категориям. Фуко утверждал, что такие понятия, как «психическое заболевание» или «гомосексуальность[134]» служат инструментами власти, а не описывают реальность. Со временем постмодернистские мыслители подхватили и радикализовали эту позицию, выразив скепсис относительно идеи, что человек способен высказываться от лица какой-либо группы идентичности.

В одной знаменитой беседе Мишель Фуко и другой французский философ, Жиль Делёз, подчеркивали, что левые интеллектуалы долгое время считали своей задачей выражать интересы угнетенных социальных групп. Марксисты всегда заявляли, что представляют пролетариат, феминистки – что сражаются за права женщин. Однако в эпоху постмодерна, заключил в том разговоре Делёз, «представительства больше нет»[135].

Фуко был с этим согласен: интеллектуалы, осознавшие свои собственные ограничения, должны отказаться от попыток говорить от лица угнетенных. К счастью, «массы ради знания в них уже не нуждаются»[136]. Пришло время позволить людям говорить за себя.

Отказ от политики

Вечером 22 октября 1971 года, когда в США у власти находился Ричард Никсон, а во Вьетнаме все еще шла кровопролитная война, два видных левых интеллектуала встретились в Технологическом университете Эйндховена в Нидерландах, чтобы провести долгожданные дебаты[137].

Первый, американец, выглядел вполне обыденно: в сером костюме, темном галстуке и больших роговых очках, он вполне мог сойти за генерального директора, направляющегося с докладом в Конгресс. Отвечая на вопрос о желаемом устройстве общества, Ноам Хомский предложил вдохновляющий образ будущего, основанный на прогрессивном понимании человеческой природы. «Потребность в творческой деятельности [и] творческом поиске, – утверждал он, – является неотъемлемой частью человеческой природы». Задача политических активистов – помочь людям осознать эту свою природу, «попытавшись устранить элементы угнетения, подавления, разрушения и принуждения», характерные для современных обществ. Достичь этого легче всего через «федеративную, децентрализованную систему свободных ассоциаций» – разновидность анархо-синдикализма.

Его оппонент выглядел представителем совсем другого мира. С бритой наголо головой, в светлой бежевой водолазке (впоследствии именно такой стиль станет визитной карточкой Стива Джобса), Мишель Фуко сперва ответил на доводы Хомского с показной скромностью: «Признаюсь, что не способен ни сформулировать, ни уж тем более предложить идеальную модель для нашего общества». А затем он перешел в атаку. Любая попытка «четко очертить контуры и разработать проект будущего общества, не подвергнув критическому анализу все отношения политического насилия, характеризующие наше общество», заявил Фуко, рискует привести к их воспроизведению, даже если мы стремимся к столь возвышенным и чистым идеалам, как анархо-синдикализм.

Вместо того чтобы гнаться за амбициозными политическими идеалами, рискуя угодить в ловушку очередного ложного метанарратива, Фуко предлагал ограничиться другой целью: «В обществе, подобном нашему, истинная политическая задача – разоблачать игру, которую ведут якобы нейтральные и независимые институты; подвергать их критике и атаковать таким образом, чтобы обнажить скрытое ими политическое насилие».

Хомский был явно озадачен отказом Фуко от конкретной политической деятельности. С тех пор радикальный скептицизм, с которым этот самоназванный левый радикал отрицал возможность прогресса, не переставал тревожить Хомского. Осенью 2021 года, спустя полвека после их знаменитых дебатов, я взял у Хомского интервью. Взгляды Фуко, да и в целом вся постмодернистская позиция, которую тот представлял, по-прежнему ошеломляли его: «В жизни не встречал человека, чьи убеждения настолько бы игнорировали мораль – не противоречили ей, а именно игнорировали»[138].

Большинству зрителей, собравшихся в Эйндховене, вероятно, казалось очевидным, что более заметное влияние на политику окажет именно Хомский. Ведь из двух светил левой мысли, бывших в тот день на сцене, только он предложил четкую программу политических действий. Но как же они ошибались. Несмотря на отказ Фуко от предметного разговора на тему улучшения общества, его отрицание универсальной истины, скепсис относительно прогресса и предостережения о власти подавляющих дискурсов привели к появлению идеологии, которая со временем изменила левую мысль и неожиданным образом сильно повлияла на мейнстрим: идентитарный синтез.

Ключевые выводы:

• Для понимания того, как возник идентитарный синтез, необходимо вернуться к его истокам – в Париж 1950-1960-х годов.

• Главные «постмодернистские» теоретики, такие как Мишель Фуко, выросли на коммунистических идеях. Однако суть их философии свелась к радикальному отказу от всех «больших нарративов», в том числе и марксизма.

• Отрицание «больших нарративов» привело теоретиков постмодернизма к глубокому скептицизму по отношению как к объективной истине, так и к универсальным ценностям. Среди прочего, они отвергли даже стабильные категории идентичности, такие как «женщина» или «пролетарий».

• Фуко утверждал, что, вопреки широко распространенному убеждению, демократические общества не стали гуманнее в своем обращении с преступниками, психически нездоровыми людьми или сексуальными меньшинствами – они лишь выработали более хитроумные способы контролировать девиантное поведение.

• Традиционно философы полагали, что власть формальных институтов, таких как государство, исходит сверху вниз. Но Фуко утверждал, что современные общества осуществляют социальный контроль более тонкими методами: через неформальные дискурсы, определяющие, что люди могут делать и как они могут мыслить. Это поставило вопрос: может ли вообще восстание против структур власти привести людей к истинному освобождению?

Глава вторая. Конец империи и обращение к «стратегическому эссенциализму»

На протяжении столетий несколько стран Европы[139] контролировали более четырех пятых суши и почти треть населения планеты. Накануне Второй мировой войны Великобритания по-прежнему правила[140] полумиллиардом людей – от Судана в Африке до Бирмы в Азии. Даже менее крупные европейские государства[141] владели обширными территориями, безжалостными методами удерживая свою власть.

Затем, всего за несколько десятилетий, все эти империи рухнули. Ослабленные Второй мировой