Ловушка идентичности - Яша Мунк - Страница 8

объединить его понимание со всеобъемлющим проектом изменений; лишь один господствующий нарратив, который обещал всему придать смысл и в то же время оставить место для человеческой инициативы, – это был политический проект марксизма[94]».

Привлекательность этого глобального нарратива особенно высоко оценили во Франции. La Grande Nation[95] тяжело переживала последствия нацистской оккупации, в ходе которой бо́льшая часть политического руководства страны вступила в сотрудничество с Третьим Рейхом[96]. И хотя армейский офицер относительно невысокого ранга по имени Шарль де Голль, проявив недюжинную волю и поведя за собой «Свободную Францию[97]», сумел спасти честь страны в глазах остального мира, ему оказалось не под силу сохранить легитимность ее истеблишмента в сознании французской интеллигенции. Моральным фундаментом, на котором предстояло отстроить страну после освобождения, они видели героическое движение Сопротивления, в рядах которого было немало коммунистов.[98]

Практически все ведущие французские мыслители конца 1940-х и 1950-х годов, от Симоны де Бовуар до Луи Альтюссера[99], глубоко симпатизировали коммунистической идее, а особенно пламенным ее рекрутом был, пожалуй, Жан-Поль Сартр, самый известный и влиятельный из них. В 1960 году он назвал марксизм «непревзойденной философией нашего времени[100]».

Но вскоре небольшая когорта французских философов и социологов всерьез засомневалась в коммунизме. По мере того, как суматоха послевоенных лет сходила на нет, становилось все очевиднее, что долгожданной революции не суждено вспыхнуть в Западной Европе. С каждым годом выпестованная научным коммунизмом вера в неизбежность исторического процесса, в ходе которого капитализм неизбежно споткнется о свои же собственные внутренние противоречия, выглядела все большим анахронизмом.

Сложнее становилось игнорировать и жестокие репрессии, с помощью которых руководители Советского Союза поддерживали свою власть как внутри страны, так и за ее пределами. Три года спустя после смерти Иосифа Сталина в 1953 году Никита Хрущев раскрыл[101] шокирующие данные о масштабах чисток в коммунистической партии: «Установлено, что из 139 членов и кандидатов в члены Центрального Комитета партии, избранных на XVII съезде партии, было арестовано и расстреляно (главным образом в 1937–1938 гг.) 98 человек, то есть 70 %». Когда стенограммы этой речи[102] просочились в западную прессу, десятки тысяч человек по всему миру – от Франции до США – вышли из состава коммунистических партий.

В самом центре Парижа небольшой группе интеллектуалов пришлось поразмыслить о совершенных ошибках. Почему многие их друзья и коллеги продолжали беспрекословно поддерживать Кремль[103], даже когда прегрешения Советского Союза стали очевидными? И как они сами так долго оставались во власти дурманящих обещаний насильственной революции?

Ответ, который в последующие десятилетия предложило восходящее поколение мыслителей, в рядах которых выделялись Мишель Фуко и Жан-Франсуа Лиотар, вышел далеко за рамки отрицания традиционного марксизма и заключался в критике влияния «больших нарративов» на человеческое воображение.

Для них главный урок ГУЛАГа и показательных судов выразился в отказе верить любой идеологии, берущейся досконально описать устройство мира и способы его улучшения. С того момента под огонь их критики попали все концепции, предполагавшие существование абсолютных истин, объективное превосходство одних ценностей над другими и возможность подлинного прогресса в построении более совершенного общества.

Ложные обещания прогресса

У Мишеля Фуко не было счастливого детства[104]. Он родился в 1926 году в городе Пуатье в обеспеченной семье и был слишком юн, чтобы принять участие в борьбе против нацистской Германии, но достаточно зрел, чтобы ужасы войны оказали на него влияние. В быту он пытался примириться со своей гомосексуальностью и конфликтовал со строгим отцом, ожидавшим, что сын продолжит семейную традицию и станет врачом. В школе он был одиночкой, страдавшим «в жестоком, хоть и горделивом одиночестве[105]». На одной из немногих сохранившихся фотографий периода учебы Фуко в коллеже Святого Станислава – суровом католическом заведении, которое, как надеялся его отец, должно было научить его дисциплине – он запечатлен в окружении своих одноклассников: «Ученики стоят двумя тесными шеренгами, над которыми с изогнутым телом, как будто он отшатнулся от фотоаппарата, с инквизиторски недовольным взглядом из-под насупленных бровей, предельно одинокий и предельно чужой, стоит будущий автор "Истории безумия"».

Не лучше сложились и университетские годы Фуко. Отучившись в знаменитом подготовительном лицее Генриха IV, он поступил в Высшую нормальную школу, самое престижное высшее учебное заведение Франции. Фуко посвящал вечера исследованию парижской гей-сцены[106], но помимо этого, похоже, не обладал широким кругом контактов и не пользовался расположением сверстников. Однажды он погнался за однокурсником с ножом, а кроме того предпринимал неоднократные попытки самоубийства.

Формирование Фуко-мыслителя изначально проходило под влиянием модных в то время больших нарративов. Обучаясь у Жана Ипполита[107], знаменитого гегельянца, Фуко проникся идеей, что историю следует понимать как постепенную реализацию субъективной свободы индивида. А будучи студентом Альтюссера, сторонника ортодоксального прочтения работ Маркса и ярого апологета Советского Союза, Фуко горячо уверовал в скорое наступление всемирной пролетарской революции. В 1950 году Фуко вступил во Французскую коммунистическую партию[108], безоговорочно преданную Иосифу Сталину.

В отличие от многих своих современников, Фуко быстро наскучил интеллектуальный догматизм, необходимый для сохранения хороших отношений с товарищами. Когда в 1953 году советские газеты опубликовали материалы о воображаемом заговоре еврейских врачей, якобы причастных к болезни Сталина[109], что привело к отвратительной антисемитской кампании в Советском Союзе и Французской коммунистической партии, Фуко решил, что больше не может оставаться в общем строю. «Каждый, кто претендовал на то, чтобы называть себя левым, – жаловался он позднее, – должен был принять закон партии. Можно было быть за нее или против – союзником или противником». Отныне Фуко был ее противником[110].

Фуко оставался убежденным левым до конца своих дней. В ходе своей жизни он не раз выражал мнения, от которых хотелось хвататься за голову – например, когда поддерживал петицию за отмену возраста сексуального согласия[111] или осыпал комплиментами верховного лидера Исламской Республики Иран аятоллу Хомейни. Однако природа его политической активности всегда отличалась идиосинкразичностью. К примеру, в отличие от большинства своих современников, Фуко с энтузиазмом поддерживал оппозиционные движения в странах восточного блока, в том числе и объединение независимых профсоюзов, которое в 1980-х годах нанесло решающий удар по коммунистическому режиму в Польше.

Сочетание глубокой приверженности левым идеалам и неизменного недоверия к власти во всех ее проявлениях легло в основу философии Фуко, которая в 1960-х годах уже начала обретать свою форму. «История безумия в классическую эпоху» стала первой значимой работой Фуко – в ней он впервые усомнился в устоявшихся нарративах о моральном и научном прогрессе. Согласно общепринятым представлениям