Ловушка идентичности - Яша Мунк - Страница 12

Востоком – и даже создавать его, политически, социологически, милитаристски, идеологически, научно и творчески…»[171].

С самых древних времен, утверждал Саид, западные мыслители стремились разобраться в происходящим на Ближнем Востоке, Индийском субконтиненте и Дальнем Востоке, для простоты объединив пеструю группу расположенных там стран в одну категорию – «Восток». С развитием современной академии и ее факультетов востоковедения эта традиция стала претендовать на своего рода научный нейтралитет. Но «общий либеральный консенсус в отношении того, что "истинное" знание в основе своей неполитично… затемняет высоко-, хотя и неясно организованные политические обстоятельства, возникающие при производстве знания[172]». Цель изучения западных представлений о восточных культурах заключалась в том, чтобы показать, что «политический империализм управляет целой областью исследований, воображения и научных институтов»[173].

Западные представления о «Востоке», утверждал Саид, оказывают реальное воздействие на политику. Редукционистские взгляды на этот счет Джона Стюарта Милля и Карла Маркса некогда склонили этих мыслителей к принятию за истину больших нарративов, которые оправдывали временную необходимость в колониализме.[174] Возникший впоследствии более новый комплекс идей об «арабском разуме» помог обосновать американские военные операции на Ближнем Востоке. Освободить читателей от сохраняющейся пагубной власти этих дискурсов было ключевой целью «Ориентализма»[175].

Возвращение политики

Работа Саида имела огромный успех. С момента первой публикации она разошлась сотнями тысяч экземпляров, была процитирована почти восемьдесят тысяч раз[176] и оказала влияние на исследователей в самых разных областях – от литературоведения до антропологии. Она превратила Саида в одного из самых известных и модных публичных интеллектуалов, причем – что иронично – Западного мира. Хотя на страницах «Ориентализма» Саид откровенно признается в глубоком интеллектуальном влиянии, которое оказал на него Фуко, в последующие после публикации книги годы он разочаровался в постмодернизме.

В 1980-е годы постмодернизм стремительно набирал популярность[177] в американской академии, а французские теоретики вместе со своими адептами заполняли литературные кафедры по всей стране. Однако стилистически «теория», которую они популяризировали, в значительной степени отсылала к самой себе и оставалась труднопонимаемой для внешней аудитории. Со временем Саида все больше начинала беспокоить «институционализация и профессионализация литературоведения»[178]. Он жаловался, что его коллеги избегают вопросов политики ради непонятных словесных игр (или, как он выражался, «отступают в лабиринт "текстуальности"»[179]).

С точки зрения Саида знаменитая дискуссия между Фуко и Хомским[180] идеально высветила эти недостатки. По его мнению, задача критика состояла в том, чтобы «посвятить себя описанию власти и угнетения с намерением облегчить человеческие страдания, боль или разочарование от обманутых надежд»[181]. Хомский, с его ясным взглядом на человеческую природу и четким теоретическим пониманием того, какое общество надлежит строить, соответствовал этому критерию. Фуко, к разочарованию Саида – нет. Исходя из «чрезмерно упрощенного представления»[182] о «вездесущности власти», Фуко заключал, что наделенные силой и лишенные силы равноценны с моральной точки зрения, а любому будущему обществу будет столь же свойственно угнетение, как и нынешнему. В итоге, негодовал Саид, то, как Фуко описывает власть, лишь «оправдывает политический квиетизм[183]»[184].

Эта критика заложила основу для более политически вовлеченной версии постмодернизма. Для многих читателей «Ориентализма» казалось очевидным, что целью культуроведческого анализа должна быть помощь угнетенным. Граница, проведенная Саидом между Западом и Востоком, подразумевала очевидное распределение моральных ролей: угнетатель (Запад) и жертва (Восток). Поставленная задача состояла в изменении господствующего дискурса таким образом, чтобы помочь угнетенным противостоять угнетателям. Иными словами, такая форма дискурс-анализа явным образом преследовала политические цели.

Число теоретиков постколониализма на кафедрах гуманитарных наук в американских университетах стремительно росло, и вскоре они подхватили этот политизированный стиль анализа дискурса. Вскоре его приняли на вооружение и специалисты, в основном исследовавшие такие темы, как гендер, медиа или опыт мигрантов и этнических меньшинств. Так новая форма критического дискурс-анализа[185] быстро стала преобладающим способом исследования[186] в академических дисциплинах от социологии до медиаисследований.

Обращение к стратегическому эссенциализму

Саид и его последователи сделали первый шаг к тому, чтобы поставить постмодернизм на службу угнетенным, придав дискурс-анализу политическую грань. Однако на пути постколониальных мыслителей, стремившихся превратить эти идеи в оружие, которое «проклятые этой земли»[187] могли бы направить против своих угнетателей, оставались серьезные препятствия. Атакуя большие нарративы, мыслители вроде Фуко не только лишь отвергали идею универсальных ценностей или научной истины. Они также заявляли об опасности, вызванной соотнесением людей с групповыми идентичностями, которыми они обладают. Такие ярлыки, как «женщины», «пролетариат» или «население стран третьего мира», по их мнению, являлись эссенциалистскими искажениями, лишь закрепляющими угнетение.

Многих исследователей постколониализма[188] особенно возмутило, когда Фуко в дискуссии с Делёзом заявил, что угнетенные не нуждаются в интеллектуалах, которые бы говорили от их имени. В ответ на это индийский литературовед Гаятри Чакраворти Спивак заметила, что философы вроде Фуко и Делёза воспринимают свое собственное социальное положение как само собой разумеющееся. По этой причине они не осознают, что некоторые люди, которые были главным предметом беспокойства Спивак, располагали меньшими ресурсами и социальным признанием по сравнению с белыми мужчинами-рабочими, которые, по мнению парижских интеллектуалов, могли сами говорить за себя. В таких странах, как Индия, заключала она в своей самой известной статье[189], угнетенные не могут говорить.

Это поставило Спивак перед серьезной дилеммой. Родившись в Калькутте в 1942 году[190], она училась в епархиальной женской школе имени Святого Иоанна и Президенси-колледже, а затем переехала в Соединенные Штаты, где получила докторскую степень в Корнеллском университете. Будучи молодой исследовательницей, она серьезно увлекалась постмодернистскими авторами, включая Фуко, и сделала себе имя, написав вступление[191] к первому английскому изданию «О грамматологии» Жака Деррида, еще одного основополагающего произведения в этой области. Спивак была всецело привержена постмодернистскому проекту разрушения преобладающих дискурсов и осознавала, что он неизбежно влечет за собой радикальный скептицизм в отношении основных понятийных категорий, в том числе и категорий идентичности. И все же она ощущала, что ее личный опыт маргинализации как женщины индийского происхождения накладывает на нее моральную ответственность говорить от имени групп, к которым она принадлежала. Как же можно было решить это противоречие?

В интервью одной австралийской феминистке Спивак предложила ответ на этот вопрос, который впоследствии оказал огромное влияние на развитие этого направления теории. Роль и положение интеллектуалов в Азии, заявила она, значительно отличались от роли и положения интеллектуалов в Европе. Если французские мыслители могли позволить себе «отречься» от своих обязанностей, то исследователи вроде Спивак[192] не обладали такой роскошью. Ключ к достижению