Ловушка идентичности - Яша Мунк - Страница 11
- Предыдущая
- 11 / 132
- Следующая
11
Бо́льшую часть своей жизни исследователи и интеллектуалы из освобожденных регионов мира посвятили борьбе за независимость. Теперь перед ними встали новые, пугающе трудные задачи. Им нужно было создать сплоченную национальную идентичность в странах, расколотых давними религиозными или этническими конфликтами. Им требовалось договориться о том, какие экономические и политические институты лягут в основу управления. И все это предстояло сделать, отбросив пережитки западной интеллектуальной традиции, которую они считали навязанной извне.
Этот процесс переосмысления себя был тем сложнее, что многие ведущие интеллектуалы из бывших колоний были обязаны своим образованием западным школам и университетам. Те из них, кто был родом из Северной Африки, как правило, посещали франкоязычные лицеи[144], управляемые из Парижа (Франц Фанон), и учились в таких заведениях, как Сорбонна[145] (Хабиб Бургиба) или Высшая нормальная школа[146] (Ассия Джебар). Те, кто происходил с индийского субконтинента или англоязычных стран Черной Африки, обычно ходили в школы, организованные по британской образовательной системе, а позже оказывались в Кембридже[147] (Джавахарлал Неру), Оксфорде[148] (Индира Ганди), Лондонском университете[149] (Джомо Кениата) или юридических школах судебных иннов[150] (Махатма Ганди и Мухаммад Али Джинна[151]). Разрыв с колониальными державами, жестоко угнетавшими их народы, был непростой задачей для поколения мыслителей, которое само сформировалось под глубоким влиянием идей метрополий.
Многие лидеры постколониального движения искали выход из этого затруднительного положения в основополагающих текстах проверенных временем идеологий. Одни хотели построить новые общества на основе либеральной националистической традиции[152], к которой в XIX и начале XX веков обратились европейские страны, незадолго до того получившие независимость. Многие другие черпали вдохновение в революционных обещаниях марксизма[153] или стремились заручиться поддержкой откровенно антиимпериалистического Советского Союза. Но и здесь возникали серьезные трудности. Некоторые ведущие представители как либерализма[154], так и социализма[155] находили отговорки для колониальной политики или даже открыто оправдывали ее. Кроме того, в основе обеих идеологий лежал моральный универсализм, который, по мнению ключевых постколониальных мыслителей, уделял недостаточно внимания культурной специфике мира за границами Запада. Как подытожил Фанон: «…им [странам третьего мира – пер.] следует приложить максимум усилий для поиска их собственных ценностей, внутреннего устройства и образа жизни»[156]. Но как они могли это сделать?
Существенная часть ответа на этот вопрос неожиданно пришла к постколониальным мыслителям 1970-х и 1980-х годов с парижской улицы Эколь и бульвара Сен-Мишель. Постколониалисты сочли, что модные постмодернистские идеи Фуко и других французских теоретиков способны разрушить «дискурсы» и «большие нарративы», оправдывавшие жестокую колонизацию их стран, и заложить основу для более аутентичного понимания самих себя. Однако, чтобы эти идеи могли послужить их целям, требовалось адаптировать их к конкретной политической деятельности.
Борьба с властью (слов)
Когда в ноябре 1935 года у Хильды и Вади Саидов родился первенец, они захотели дать ему амбициозное имя[157], достойное потомка преуспевающей купеческой семьи. Будучи протестантами, жившими в подмандатной Палестине, которая фактически находилась под контролем Великобритании, они естественным образом обратились за вдохновением к Лондону. Сына решено было назвать Эдвардом[158] – в честь принца Уэльского[159].
Эдуард VIII взошел на престол в январе 1936 года, когда его тезке из далекой Палестины было меньше трех месяцев от роду. Но его правление оказалось коротким и несчастливым. Уже к концу года ему пришлось отречься от престола[160] из-за своего намерения жениться на ранее разведенной американке Уоллис Симпсон. Опозоренный, остаток жизни он провел в изгнании.
Необычный выбор имени будто предопределил амбивалентные отношения Саида с Западом. Как и многие другие постколониальные мыслители, он был продуктом устремлений и Запада, и западного образования. В детстве он посещал школу Святого Георгия в Иерусалиме и колледж Виктории в Александрии, где обучался по британской программе[161] и проникся любовью к классической музыке. После исключения из колледжа Виктории из-за проблем с дисциплиной[162] Саид был отправлен в суровую школу-интернат Нортфилд Маунт Хермон в Новой Англии, основанную проповедником-евангелистом. Позже преуспевающий в учебе Саид поступил в Принстон, где защитил дипломную работу о творчестве Андре Жида и Грэма Грина, а затем получил степень доктора английской литературы[163] в Гарварде.
«Все мое образование, – вспоминал позже Саид, – было настолько англоцентричным, что я гораздо больше знал о британской и даже индийской истории и географии (обязательные предметы в школе), чем об истории и географии арабского мира»[164]. Уже будучи взрослым юношей, он оставался «продуктом американского образования, а отчасти даже непосредственно и привилегированного образования белых англосаксонских протестантов[165]». Ничто не указывало на то, что Саиду предстояло превратиться в одного из самых известных противников политического влияния Запада. Как с иронией подметил один критик левых взглядов, «когда студенты, протестовавшие против войны во Вьетнаме, сорвали занятие, которое проводил Саид, он вызвал охрану кампуса»[166].
Но вскоре стали давать о себе знать разочарование и унижение, которые приходилось переносить Саиду как американцу палестинского происхождения с неясной идентичностью. Он вспоминал, как в колледже Виктории ему запрещали говорить на арабском[167]. Раздражался, сталкиваясь с неправдоподобными представлениями о Ближнем Востоке во многих классических текстах западного канона, которых его, молодого преподавателя Колумбийского университета, просили проходить со студентами. И он начал ощущать, что большинство его коллег и знакомых[168] в Нью-Йорке недостаточно хорошо понимает суть правого дела Палестины.
Впервые в жизни Саид стал уделять политике столько же энергии, сколько он уделял своей академической карьере и бурной романтической жизни. Он часто ездил в Иорданию, налаживая тесные связи с палестинскими политическими лидерами, в том числе и с Ясиром Арафатом. Во время саббатикала[169] в Ливане[170] он с жадностью изучал арабскую историю и литературу. На волне новообретенного интереса к Ближнему Востоку, Саид постепенно конструировал идеи, которые, вскоре после публикации «Ориентализма» в 1978 году, превратили его из малоизвестного профессора в знаменитого публичного интеллектуала.
Совместив постмодернистские методы с глубоким знанием западного канона, Саид выдвинул аргумент о реальном вреде, который наносят устоявшиеся западные («Occidental») представления о «Востоке» («Orient»). Взяв на вооружение «понятие "дискурс" Мишеля Фуко», Саид заявил, что тот способ, которым западные авторы описывали Восток – ключевая предпосылка для навязывания ему своей власти: «…без изучения ориентализма как дискурса невозможно понять ту исключительную систематическую дисциплину, с помощью которой европейская культура была способна управлять
- Предыдущая
- 11 / 132
- Следующая