Фашизмы - Александр Александрович Генис - Страница 3
3
Когда всё это кончилось, империя потеряла не только богом забытый Зандшак, но и самое себя. От центральноевропейской державы, способной стать прообразом Евросоюза, осталась небольшая альпийская страна, известная пирожными и горнолыжным спортом.
Трагедия, однако, была не в этом, а в том, что даже опыт грандиозного бедствия Первой мировой войны не спас Европу от Второй. Вот этого Стефан Цвейг уже не выдержал. Дописав книгу «Вчерашний мир» в далекой Бразилии, он, не дождавшись ее выхода в свет, покончил с собой в безнадежном 1942 году.
Релоканты
По следам Ремарка
«Издатели объявили, что резко выросли продажи книг о жизни в Третьем рейхе. Причем это не столько история войны, сколько свидетельства частных наблюдателей. Образцы такой литературы пользуются огромным спросом. Так, продажа сборника дневников и личной переписки немцев во времена фашизма выросла на четыреста процентов».
Газета «Коммерсант», 2022
1
Немецкая литература междувоенной эпохи была нежно любима отечественными читателями, во многом из-за обаятельной фигуры Ремарка. Его антивоенный шедевр «На Западном фронте без перемен» обошел мир. Даже страны Антанты не обратили внимание на то, что герои книги — враги, с которыми шла чудовищная Первая мировая война.
Ко времени появления книги (1928) уже было безразлично, кто в ней победил. Когда в 1930-м в Голливуде снимали экранизацию, получившую два главных «Оскара», продюсеры пожаловались режиссеру Льюису Майлстоуну (он же Лейб Мильштейн из Кишинева) на то, что у картины нет счастливого конца.
— Хорошо, — согласился тот, — мы закончим фильм «хэппи-эндом» — победой Германии.
Но Ремарку было не до победы. Всё его творчество живет в тени войны — и первой, и второй, и той личной, которую его поколение вело за выживание в неприспособленных для этого исторических обстоятельствах.
В молодости мы этого не понимали. И если в остальном мире Ремарку принесла славу военная проза, то в нашем — мирная. «Трем товарищам» я завидовал больше, чем трем мушкетерам, и не дружил с теми, кто не знал книгу наизусть. Для нас в ней не было сюжета — только ткань, натуральная, но с добавлением синтетики: сентиментальность с цинизмом. Три товарища вели независимую от власти жизнь по законам окопного братства. В их обиходе враги выполняли служебную роль — неизбежное условие прифронтового быта. Зато всё важное, любимое и больное происходило по эту сторону — в дружеском кругу, сложившемся в родном окопе. В эту батальную среду принимали только мужчин, и чтобы войти в нее, героине пришлось стать четвертым товарищем, пройдя обряд боевого крещения: «Лучше из стакана, — сказала она. — Я еще не научилась пить из бутылки».
Автор выбрал в герои честное, талантливое, обаятельное, вооруженное «иронией и жалостью» потерянное поколение, у которого ненужная война отняла способность вести нормальную жизнь. Поэтому герои Ремарка, как и мы все тогда, замкнулись в частной жизни. А когда они выбирались из нее, то это плохо кончалось, как это случилось с Ленцем, убитым в уличной драке на политической почве.
2
Я слишком любил трех товарищей, чтобы обратить внимание на исторический фон романа — Веймарскую Германию. К тому же мы мало о ней знали, пока уже в девяностые годы не примерили «Веймар» на себя — с парламентом и олигархами, со свободой и произволом, с надеждой и нищетой. Но главное — Веймар был прологом к фашизму.
Обвал Германии по-прежнему остается мучительной загадкой и актуальной проблемой всей западной цивилизации просто потому, что Германия была ее квинтэссенцией. Гитлер пришел к власти не в Камбодже или на Кубе, а в духовном центре континента. Даже разрушенная Первой мировой войной Германия была могучей интеллектуальной державой. Это была страна с лучшей системой образования, где профессора философии считались духовной аристократией, где роман «Будденброки» выдержал сто изданий, где труднейший «Закат Европы» Шпенглера стал сенсационным бестселлером. Здесь снималось чуть ли не лучшее в мире кино и ставились самые интересные спектакли. Между двумя войнами Берлин был художественной столицей Европы. Об этом пишет в своем подробном исследовании «Веймарская культура» американский историк Питер Гэй:
«Берлин с его несравненными оркестрами, ста двадцатью газетами и сорока театрами был непобедимым магнитом для всех талантов Европы. Этот Берлин сравнивали с Вавилоном, с Римом, описанным Светонием, но он был самим собой со всем грехами и гениями».
Эту — другую — Германию нам не показывают в фильмах о фашистах, но именно в таком духовном пейзаже происходило возвышение Гитлера. Он победил не оттого, что мир вокруг него одичал. Скорее, перезревшая, истончившаяся культура сама отдала ему власть, разуверившись в своей способности ею распорядиться.
Трагедия Веймарской эпохи в том, что ее никто так и не полюбил и не пожалел — до тех пор, пока нацизм не раздавил первую немецкую демократию.
«Немецкие интеллектуалы того времени, — пишет в своей замечательной биографии Хайдеггера блестящий интерпретатор германского духа Рюдигер Сафрански, — ненавидели Веймар не меньше фашистов»:
«Они презирали все то, что относилось к этой демократии: партийную систему, многообразие мнений и стилей жизни, релятивизацию так называемых „истин“, непрерывно соперничающих друг с другом, усредненность и негероическую „нормальность“. В этих кругах государство, народ, нация рассматривались как ценности, в которых еще продолжает жить пришедшая в упадок метафизическая субстанция. Считалось, что государство, стоящее над партиями, действенно именно как облагораживающая народный организм нравственная идея; что лидирующие личности, обладающие харизмой, выражают дух народа».
За этим стояла застарелая ненависть к политике, о которой еще в 1927 году сказал Карл Фосслер, ректор университета в том самом Мюнхене, где, на родине нацизма, теперь расположен лучший исторический музей той эпохи:
«Часто можно услышать сетования на то, как грязны, нездоровы и нечисты все политические дела, как лжива пресса, как фальшива деятельность кабинетов, как вульгарны парламенты и так далее. Очевидно, те, кто жалуется на всё это, считают самих себя слишком возвышенными, слишком духовными, чтобы заниматься политикой».
О том, чем это кончилось, Ремарк написал в своих поздних книгах, посвященных изгнанникам, или, как бы теперь сказали, — релокантам.
3
«Ночь в Лиссабоне» вынырнула для читателей очень кстати. Эта книга описывает одиссею немецких эмигрантов в поисках нового дома. Рассказывая об их мрачных приключениях, Ремарк часто вспоминает (обычно с симпатией) их русских предшественников. Они встречаются почти во всех книгах Ремарка и играют в них роль предтечей германских беженцев.
«— Русские устроились
- Предыдущая
- 3 / 24
- Следующая