Жизнь и смерть графа Дракулы. Подлинная биография одного культурного героя - Михаил Павлович Одесски - Страница 17

Так, в главе IV Харкер, обнаружив Дракулу в гробу, видит его «вздутое, окровавленное, злорадное (with a grin of malice) лицо», а в главе XVI, столкнувшись с вампирессой Люси Вестенра, ее бывший возлюбленный признается:

Никогда в жизни мне не приходилось видеть такого исполненного инфернальной злобы лица (never did I see such baffled malice on a face). Надеюсь, никто из смертных больше не увидит ничего подобного. Нежные краски превратились в багрово-синие, глаза метали искры дьявольского пламени, брови изогнулись, будто змеи Медузы горгоны, а когда-то очаровательный рот, измазанный кровью, напоминал зияющий квадрат, как на греческих и японских масках[143].

Валашские князья не могли обеспечивать свой суверенитет, будучи попеременно вассалами венгерского короля или турецкого султана, и турецкий султан – как на Руси хан Золотой Орды – воспринимался в качестве царя, то есть сюзерена. Провенгерская политика Влада Дракулы не устраивала турецкого султана, которым в ту пору был Мехмед Завоеватель, покоритель Константинополя, гроза Запада и Востока. Война стала неизбежна.

«Поклисарь» – искаженное греческое «посол». Термин «поклисарь» был характерен для тогдашнего румынского дипломатического этикета[144].

С «восточными» Мехмед Завоеватель и впрямь сражался: он не только методично захватывал византийские города и готовил наступление на Западную Европу, но также вел тяжелую войну с Узун-Хасаном (1453–1478), могущественным правителем Ак-Коюнлу – государства тюрок-огузов на Среднем Востоке.

В 1461 г. Влад дерзко открыл военные действия, неожиданно перейдя турецкую границу, и действительно прошел по территории противника (вдоль Дуная к Черному морю). Но исторический султан – в отличие от персонажа «Сказания» – не «осрамил себя», но лично повел войска против взбунтовавшегося вассала. Дракула рассчитывал на помощь двоюродного брата – молдавского господаря Стефана Великого и сюзерена – короля Матьяша, однако надежды не оправдались. Родственник не только не помог, но еще и попытался захватить валашскую пограничную крепость Килию. При осаде Стефан был ранен стрелой, тяжело заболел и отступил. Рана не заживала сорок лет, врачам, выписанным из Италии и Германии, таинственно не удавалось попасть ко двору господаря, и в результате причиной смерти Стефана спустя годы стала именно валашская стрела. История, по меткому замечанию исследователей, «дракулескная»[145], то есть анекдотически-загадочная, колдовская. Не счел нужным ввязываться в войну и Матьяш, хоть получил от римского папы деньги на крестовый поход против турок. Оставшись без союзников, Влад тем не менее продолжал войну, но силы были неравны: валашский господарь потерпел поражение и оказался во владениях венгерского короля, бросив разгромленную армию.

Жесток Дракула был патологически даже по тем мрачным временам. Жесток и к врагам, и к союзникам, и к подданным: рубил головы, сжигал, сдирал кожу, принуждал к людоедству, варил заживо, вспарывал животы, сажал на кол и т. д. Дракула особенно преуспел в сажании на кол, войдя в историю Румынии с прозвищем Цепеш – «Прокалыватель», «Насаживатель на кол» (по сведениям исследователей, прозвище Цепеш впервые встречается в 1508 г. в письме венгерского короля Владислава)[146]. Колья различались – в зависимости от социального статуса приговоренных – по длине, диаметру, цвету, из них составлялись прихотливые геометрические фигуры, нечто вроде «сада пыток».

Православная Валахия – по причине конфессиональной родственности – должна была восприниматься на Руси как «своя» страна, однако автор «Сказания» описывает типичный «антимир», где идеально «грозный», то есть скорый на суд, государь установил жестокую, но справедливую систему управления. Валахия явно изображается не как реальная территория, но как «тридевятое царство», в котором – что непредставимо в реальном мире – перед судьей-властителем равны мирянин и священник, знатный и простец, богатый и бедный. Не раз указывалось[147], что описание Валахии напоминает турецкие – мусульманские, «неверные»! – порядки (кстати, установленные Мехмедом Завоевателем), как их позднее пропагандировал (ссылаясь на слова молдавского воеводы Петра Рареша) И. С. Пересветов. И показательно, что Пересветов также неоднократно использует термин «гроза» (ср. знаменитые слова «турецкого царя» в «Сказании о Магмете-султане»: «Без таковыя грозы не мочно в царство правды ввести»)[148].

По замечанию Я. С. Лурье,

весьма популярной была в средневековом фольклоре и легенда о жестоком феодале, пригласившем к себе нищих и затем приказавшем сжечь их. Легенда эта рассказывалась, в частности, о двух майнцских епископах Гаттоне I и Гаттоне II; она была воспринята и рядом писателей – вплоть до Р. Саути и В. А. Жуковского в XIX в. Любопытно, что анекдот этот имел совершенно различную окраску в сказаниях о Гаттоне и в «Повести о Дракуле»: легенда о жестоком епископе кончалась суровым Божьим судом над злодеем – его пожирали крысы; в повести Дракула не получал никакого возмездия за свою расправу с нищими, и последнее слово предоставлялось «зломудрому» князю, который сам объяснял и оправдывал свой поступок[149].

Симптоматично, что английский дипломат Дж. Горсей передавал аналогичную историю, приуроченную к правлению Ивана Грозного и изложенную с совершенной симпатией: «праздным нищим» и «притворным калекам» «было объявлено, что они могут получить милостыню от царя в назначенный день в Слободе. Из нескольких тысяч пришедших 700 человек – самых диких обманщиков и негодяев – были убиты ударом в голову и сброшены в большое озеро на добычу рыбам…»[150]. Действительно, планомерная ликвидация нищих, больных, стариков дополняет образ Валахии как «антимира» с «грозным» государем и рационально устроенным обществом. В утопии все работают, каждый – на своем месте, а значит, неработающих там не должно быть, их следует удалить физически. Кроме того, жестокое уничтожение слабых указывает на сатанинскую природу Дракулы: как известно, благотворительность в Средние века почиталась не столько социальной, сколько религиозной добродетелью властителя.

Сатанинское «зломудрие» Дракулы проявляется и в «остроумной» мотивировке убийства «нищих и странных»: фактически господарь выполняет их собственную, буквально понятую волю – быть «беспечальными на этом свете» и ни в чем не нуждаться. Ведь мертвым ничего не нужно.

Парадоксально, что в «Сказании» Венгрия – католическая страна – последовательно противопоставляется православной Валахии как норма – аномалии. Если персонаж из Венгрии попадает в Валахию, он всегда из мира ценностей общепринятых и не нуждающихся в пояснении оказывается в небезопасном «антимире», где все «наоборот» и все зависит от «зломудрого» и «грозного» демиурга.

В эпизоде с монахами не важно, что они – «латинские», важно, что они – монахи, а значит, тот, кто готов «учинити мучеником» одного из них, – мучитель, то есть тиран. И Бехайм прямо именует Дракулу «тираном» (tirann, стих 271), обвиняет в том, что воевода «совершал злодеяния против