Жизнь и смерть графа Дракулы. Подлинная биография одного культурного героя - Михаил Павлович Одесски - Страница 16

class="v">вот подвиги злодея.

Тогда же было составлено русское «Сказание о Дракуле-воеводе», которое, по-видимому, представляет собой не перевод, но оригинальное сочинение. Оно анонимно, но некоторые факты позволяют надежно установить, кто был его автором.

Анонимное «Сказание о Дракуле-воеводе» известно в нескольких списках. Оно не входило в хронографические и летописные своды. Однако еще А. X. Востоков, анализируя фактографические сведения, содержащиеся в этом произведении, предложил считать его автором Федора Васильевича Курицына – посольского дьяка при великом князе Иване III Васильевиче[124]. Курицын был не только дипломатом, но, можно сказать, фаворитом властного Ивана III. «Того бо державный во всем послушаше», – вспоминал впоследствии его непримиримый враг Иосиф Волоцкий[125]. Фавор Курицына приходится на последние пятнадцать лет столетия: он не просто один из руководителей внешней политики Руси, он покровитель группы влиятельных еретиков, которых противники именовали «жидовствующими». Насколько можно судить, еретики отрицали догмат Троичности, божественную природу Христа, институт монашества, право церкви на собственность и т. п. Одновременно они выступали апологетами сильной власти, что в определенной мере могло импонировать власти и что может объяснить двойственное отношение Курицына к образу Дракулы. Влияние Курицына было настолько велико, что его подозревали в колдовстве. Но к началу XVI в. становится ясно, что великий князь отказался от союза (или толерантного отношения) с еретиками. Вскоре они были осуждены и казнены. Однако Курицына среди казненных не оказалось, и судьба его неизвестна. С 1500 г. имя дипломата-ересиарха ни разу и ни по какому поводу не упоминалось.

Для реконструкции образа исторического – точнее, запечатленного в современных ему источниках – Влада Дракулы необходимо обратиться к подробному анализу хотя бы одного из этих источников, например к «Сказанию»[126].

В основу публикации[127] был положен древнейший список – ГПБ, Кирилло-Белозерское собрание, № 11/1086. Это рукопись, которая включает (кроме «Сказания о Дракуле-воеводе») «Задонщину», «Сербскую Александрию», «Сказание об Индийском царстве», «Повесть о двенадцати снах царя Шахаиши», сказания о Соломоне и Китоврасе и т. д. Сборник составлен в 1486 г. знаменитым переписчиком – монахом Кирилло-Белозерского монастыря Ефросином.

Тексты «Сказания» и комментарии

Мунтения (muntean) – в переводе с румынского «горная страна»; принятое именование части Румынии, синоним Валахии. В XVII в. один из переписчиков «Сказания», не удовлетворенный отсутствием названия столицы Валахии (Тырговиште), придумал фантастический топоним «Мутьян»[128].

Звали воеводу не Дракула, но Влад, однако его имя ни разу не встречается в тексте (кроме единственного позднего списка, датируемого второй половиной XVIII в.)[129]. И прозвище – Дракула (сам господарь писал Dragkulya)[130] – переводится не совсем так, как полагал автор древнерусского «Сказания»[131]. По-румынски «дьявол» – «дракул» (dracul)», а «Дракула» (Draculea) – «сын дьявола»: прозвище Дракул получил отец Влада, и связь с нечистой силой тут ни при чем[132]. Отец Дракулы, еще не заняв престол, вступил при дворе Сигизмунда Люксембурга в орден Дракона, основанный Сигизмундом Люксембургом для борьбы с «неверными», главным образом турками. Орден этот, его элитарный характер и герб описаны Э. Виндеке, современником и биографом Сигизмунда Люксембурга[133]. Став господарем, Влад по-прежнему относился к рыцарским обязанностям настолько серьезно, что повелел изобразить дракона – элемент орденской символики – на монетах, хотя изображение на монетах считалось сакральным. Соответственно, неуемный рыцарь и заработал мрачноватое прозвище Дракул, означающее по-румынски не только «дьявол», но и «дракон» (возможно, под влиянием греческого языка). Излагая «эмблематическую» версию, даже ее сторонники Р. Флореску и Р. Макнелли оговариваются: вероятно, современники понимали прозвище господарей буквально. Смысл орденской символики государь не разъяснял, зато изображение дракона вызывало у многих вполне определенные ассоциации. Орден Дракона в качестве орудия борьбы с «неверными» выглядит довольно странно (и создавался он в эпоху небывалого распространения всякого рода ересей и чернокнижничества). Известно, что Сигизмунд Люксембург, хоть и слыл ревностным защитником чистоты католичества, возвращал к жизни с помощью мага свою жену – графиню Барбару фон Цилли[134]. Прямых свидетельств того, что Влад Дракул считался колдуном, нет, однако если прозвище Дьявол, немыслимое для христианского государя, все же закрепилось (вне зависимости от причин его появления), значит в народном сознании сложилось соответствующее представление. То же самое можно сказать и о его сыне. Чем бы ни было обусловлено прозвище господаря, оно сохранилось в фольклоре, то есть информация, в нем заложенная, оставалась актуальной. Имя Дракула можно понимать как «сын человека по прозвищу Дьявол». Ведь византийский хронист Халкокондил именует Дракулой и Влада, и его брата Раду Красивого[135], а в сербской летописи повествуется о том, что турецкий султан ходил войной на «Дракоулика Влада»[136], то есть Влада Дракуловича. Но его имя правомерно толковать и как «сын, то есть приверженец, Дьявола, следующий путями тьмы». Даже в XX в. крестьяне считали нечистым местом руины, которые они принимали за замок Дракулы[137].

Краткое прилагательное «зломудръ» принадлежит к разряду «потенциальных слов»: несмотря на прозрачность смысла и структуры, оно изобретено автором «Сказания», а потому на современный русский язык его не столько переводят, сколько передают перифрастическим словосочетанием – «жесток и мудр», позднейшие же редакторы «Сказания» трансформировали его в фонетически сходное и понятное словосочетание «зело мудрый»[138]. Логика словотворчества, вероятно, основана здесь на том, что слово «зломудрый» напоминает слово «злохитрый», которое часто встречается в древнерусских текстах: для «злохитрого» «зломудрый» – это как бы превосходная степень.

Соответственно, в порядке «далековатой» компаративистской параллели уместно напомнить, что академик А. Н. Веселовский – знаток и переводчик текстов Дж. Боккаччо – преодолевал сходные трудности («Декамерон», день VII, новелла 8): словосочетание «крайне злохитростная» («превосходная степень»!) он счел единственно подходящим эквивалентом непереводимого итальянского прилагательного «maliziosa»[139], восходящего к латинскому «malignus» (ср. также во французском, английском и др.) – слову, которое до сих пор не подлежит переводу на «пословном» уровне. Отсюда соблазнительно гипотетически предположить, что русский книжник XV в., прибегая к неологизму «зломудрый», также стремился перевести слово «malignus» (ср. румынское прилагательное malitios). Контекстуальные реализации этого рокового слова подразумевают компоненты значения, которые были бы принципиально важны для реконструкции представлений о Дракуле его современников. А именно – лукавый, способный на злые выходки, затем – дьявольский, сатанинский (см. «злой дух», то есть собственно «Диаволъ») и, наконец, колкий, остроумный[140]. И в самом деле, дальнейший рассказ о жизни Дракулы изобилует исполненными черного юмора анекдотами – его жестокими деяниями и мрачно-ироническими афоризмами[141], то есть эпитет «зломудръ» – если считать его переводом – эмбрионально содержит в себе основные идеи и композицию «Сказания о Дракуле». Симптоматично, что английский писатель Брэм Стокер также использует слово «malice» для описания Дракулы и его последователей и что переводчики испытывают здесь непреодолимые затруднения[142].