Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин - Страница 114

114

жизненной правде и был подлинен по сути. В этом смысле тот, кто выступает против типического (здесь – против типичности языковой), ни много ни мало, но принуждает поступиться достоверностью сотворяемого образа и подвергнуть унификации несомую писателем правду жизни, преобразовав её согласно правилам, принятым за норму в той языковой среде, в которой герои книг этого писателя никогда не существовали и поэтому не способны выступать носителями культурологических директив этой среды на практике. Вместе с тем всякая насильственная попытка всё-таки навязать героям несродный им, но диктуемый тип поведения, в частности – тип речи, есть заведомая ложь и художественная профанация.

Отдельно стоит подчеркнуть, что такого рода призывы к унификации, в нашем примере – к единообразию, литературного языка, почти всегда звучат по адресу «деревенской прозы» и представителей этой прозы как непосредственных выразителей народной этики – в первую очередь. По крайней мере, что-то не слышно схожих обвинений в ангажированности и сознательном украшательстве речи, равно как и повелений отформатировать её, речь, по утверждённому трафарету, когда разговор заходит о других «литературах», если делить их по примитивному местническому принципу, применяемому в отношении писателей «деревенской» школы. Притом что правила для всех равны, и если условный «городской» автор, фиксируя типические для своей среды черты, считается при всём при том писателем реалистичным, то есть правдиво изображающим мир своих персонажей во всём его многообразии, то почему «деревенские» писатели, делая то же самое, но на сельском материале, неизбежно оказываются по ту сторону красных флажков?

Если уж мы заговорили о предвзятости, а то и откровенной фобии в оценках «деревенской» прозы, нелишне вспомнить давний, но весьма наглядный пример.

Когда писатели-одесситы ввезли на деревянных шаландах в русскую литературу свой торгаший жаргон, наша шелудивая интеллигенция возликовала и растащила «привозную», действительно правдивую и живую речь на цитаты, восторгаясь остроумием, украсностью и «гарностью» сочинений Исаака Бабеля, Ильфа и Петрова и иже с ними вплоть до эстрадных речёвок Жванецкого. Но было ли такое, чтобы живой язык Валентина Распутина и Василия Белова, Виктора Астафьева и Фёдора Абрамова, Василия Шукшина и Евгения Носова вызвал в образованном российском обществе хоть малую толику искреннего умиления или даже простое желание воздать должное выразительности, свободе и красоте родной речи? А впрочем – тс-с-с! Толерантность! Нишкни, русский ватник! Как бы в красно-коричневые не записали…

Истинно прав был Достоевский: ни один другой народ не оплёвывает себя так самозабвенно, как это делают русские.

Толерантность

Ничего, впрочем, не констатируя: когда наши либеральные друзья говорят о наших коллективных достижениях, которыми и перед мировой общественностью не грех похвалиться, то употребляют выражения: российский народ, российская история, российская культура, российская литература и даже российский язык. Подразумевают, что это всё – достояние всех народов, составляющих дух и жизненную плоть России.

И мы с этим согласны, а которые из нас что-либо скажут против, лишь бы в отдельных ключевых моментах восстановить историческую справедливость или хотя бы чуточку приблизить имеющуюся точку зрения к реальному положению вещей, так их только за этот порыв обзовут националистами, шовинистами, фашистами. Почему? Потому, что в современном обществе возобладала толерантность, то есть негласный запрет на жизнеутверждение представителей одной конкретной нации, а именно той, что больше всех и дала, когда шапка пошла по кругу. По мнению наших друзей, это жизнеутверждение одной причинит ущерб существованию других в составе единого целого. Что жизнеутверждение тех, других, способно так или иначе причинить ущерб существованию той одной нации, об этом наши друзья предпочитают умолчать.

И при том при всём: едва речь заходит о теневых явлениях нашей жизни, вообще сопутствующих историческому существованию любой нации, те же самые либеральные друзья вооружаются презираемой ими националистической терминологией и проводят строгое размежевание, дабы, так сказать, выкорчевать корень зла и предъявить его цивилизованному человечеству. При сём «землепользовании» весь шлак и смрад нашей жизни отходит, как ни странно, не за общую границу, что было бы правильно и последовательно в смысле логики, а за межевой столб той самой одной конкретной нации, которой во всех иных случаях отказывается в праве на предопределение. И вот уже наши толерантные друзья, утирая широкие плешины, взахлёб рассуждают о русском бунте («кровавом и беспощадном»), русском фашизме, русском беспамятстве, русском невежестве, русском пьянстве и, разумеется, русском свинстве.

Интеллигенция

Живёт, как под стеклянным куполом: видеть видит, понимать понимает, а откуда ветер дует – не знает.

Чувство ветра

Дядя Юра П. остановился в дверях зала, в котором забыл свой слуховой аппарат (он работал вальщиком на лесной деляне, и в него прилетел «глухарь» – обломившийся сук спиливаемого дерева, после чего дядя Юра стал плохо слышать). Минуту-другую смотрел, как в телевизоре орут, визжат, обзываются, брызжут слюной и чуть не лезут в драку, а между бродит холёный один и всех подначивает.

– Ток-шоу, – объяснили деду продвинутые внуки.

– Ток в ж…? – не расслышал дядя Юра, а когда повторили, сказал, что лучше бы он потерял ещё и зрение.

Примета

С перестройкой и в деревне завелась мода – покрывать полы линолеумом. Сколько скандалов было, сколько визжали и донимали бабы, сколько успоряли мужики! И сколько обиды, а то и зависти накипело в сердцах сельских жителей оттого, что одни могли раскошелиться на этакую прихоть, а другие и на хлеб не всегда имели. Денег-то не хватало. Откуда они – деньги? Забастовки в стране. Половина посёлка – без дела. А кто и работает, получку месяцами не видит. Но бабам разве докажешь?

Не миновала напасть и наш дом. И как-то мама затеяла разговор о том, что нужно бы и нам подсуетиться. Отец, понятно, в штыки. Ему главное – чтобы в доме сытно да дети – одеты-обуты, а на красоту плевать. Мать – в слёзы: соседей стыдно! «Будут, – кричит, – ребятишек дразнить на улице, что Антипины – нищие…»

Не разговаривали несколько дней, порознь столовались. Болезненно тихо – садись в уголок и плачь – было в нашей квартире. И мы, ребятишки, не знали, чью сторону занять: и по линолеуму охота побегать босиком, и отцу трудно…

А пришла в гости бабка Надя Полякова – ещё не так чтобы обведшая старуха, со смертью мужа куковавшая одна в большом доме, – выслушала обе стороны, непритворно посочувствовала той и другой, да и решила спор:

– Линолюм стелить? Да вы чё?! Он же – к покойнику… – И отцу украдкой подмигнула.

Мать тут и села! И долго о линолеуме не заикалась.

Шавриным хуже

В пятом или

114