Житейная история. Колымеевы - Андрей Александрович Антипин - Страница 113

113

Поздно. Собаки в будках. Жуткий жёлтый свет в окне на другом конце посёлка…

Что там? Может быть, какое-нибудь горе? Или одинокая старуха, которая боится погасить свет на ночь?

Наедине со всеми

Зачем мы себя мучаем? Молчим? Не прощаем обиды? Обижаем? Думаем плохо о вчерашних товарищах? Радуемся их поражениям? Завидуем победам и всеми правдами и неправдами умаляем их? А при встрече не здороваемся, переходим на другую сторону улицы или делаем вид, что с кем-то важным говорим по телефону?..

Встать бы на перекрёстке и всем прохожим раздавать открытки с надписью «Тому, кого мне не хватает».

Тень

На исходе ясного осеннего дня летит над лесом ворон, а метрах в ста от него, отражаясь в пустом вечернем небе, – его тень. Но и когда ворон уже смыкается с чертой горизонта и пропадает из поля зрения, тень ещё некоторое время летит – вероятно, сообразно с каким-то законом физики…

Ещё в университете стал замечать: почерк всё чаще напоминает почерк старшего брата. А с недавних пор – отцовский.

Брата нет уже много лет, но есть во мне его почерк, а значит, тень ещё летит.

Меж двух огней

Страх смерти близкого человека. И страх жизни после смерти близкого человека.

Уходя

Ноябрь: приморозило, и мужики всю ночь жгут костёр на кладбище, чтоб оттаяла мёрзлая земля. Ярко. Видно издалека: лизание огня, блики его на отпотевшем листе жести, на скуластых медных лицах…

Я не знаю, какой я писатель. Вполне допускаю, не очень-то и хороший. Но уходя, унесу с собой не сожаление о ненаписанных рассказах, а эту тёмную сибирскую ночь с костром на деревенском кладбище и с этими молчаливыми сложными мужиками, сидящими рядом на корточках.

Спор

Минувшей ночью не то спорил с кем-то, не то сдавал экзамен по неизвестному предмету:

– Я не принимаю человека без идеи! Должна быть пусть одна, но руководящая идея. Работа? Это не идея. Это провод, по которому пульсирует ток. Иными словами, в работе должна быть достигнута некая конечная цель. К примеру, какая идея в том, что весной старик Смертеев вскапывает огород, конфликтуя с бабкой Дорой в вопросе устройства грядок? В самом ли процессе вскапывания? Нет. Это – работа, равно как и посадка, уход за урожаем и его сбор. Но вырастить урожай, обеспечить себя и свою семью плодами труда своего – вот простая земная идея. Таким образом, вскапывая огород, мы преследуем идею относительного материального благополучия, а сказать по-крестьянски – идею достатка. Однако во всякой работе должна быть и нравственная, духовная идея. В приведённом примере это – материть жену, уповая на то, что она от этого поумнеет. Хотя Смертеев божится, что практикой не доказано.

– Вы говорите – вырастить ребёнка? – продолжал я наседать, хотя никто не оспаривал мою точку зрения. – Да, это – великая идея! Но давайте не будем забывать, что мы не участвуем в росте ребёнка. В том понимании, что, как любой биологический организм, будь то икринка, живчик или семечко, ребёнок развивается сам по себе, в прямой зависимости лишь от законов природы. Мне думается, идея здесь в том, чтобы помочь ребёнку вырасти, если так можно выразиться, «правильно». Так мы подвязываем саженцы, и это наше почти единственное посильное участие в жизни молодых деревьев…

Далее меня понесло в сферу высшей педагогики, точнее, демагогии.

– Профессия учителя уничтожает в человеке сверхнамерение, без которого невозможен Творец. Что я понимаю под сверхнамерением? Это – искушение создать, равно присущее человеку, как и желание разрушить. Но учительство, говоря словами поэта, в «резьбе молвы», то есть в пересказах сказанного. Это ничуть не обедняет профессию. В этом своя величайшая нравственная работа, обеспечивающая духовный рост. Научить – вот идея этой работы, научиться – вот главный признак этого роста. Однако в основе всего заложено всё-таки намерение Творца, вообще любого создателя. Допустим, учёный разрабатывает актуальные темы в области своей науки, а его, так сказать, региональные представители – учителя по этому предмету – доносят уже готовые научные заключения до аудитории. То есть Творец (в данном случае – учёный) открывает, а учитель (выступающий в качестве проводника идей учёного) учит понимать эти идеи. И в этом – идея учительства: донести, не растеряв и не исказив волю Творца…

Не дождавшись дополнительных вопросов, проснулся, а утром, выключая свет на крыльце, подумал, что надо чаще гулять на свежем воздухе.

О методах

Современная мышь так, сдуру, не сунется в мышеловку за даровым сыром, а для начала соберёт подписи, выиграет праймериз, пробьётся к командным постам, издаст Указ о разоружении мышеловок – и только затем съест сыр.

Унификация

Всегда возмущает нота снисхождения, этакой моральной уступки в пользу менее развитых оппонентов, а тем паче высокомерное разглагольствование иных чернильных умников с видом третейских судей, якобы знакомых с предметом спора, их беспардонное враньё, оголтелая хула и грубый дилетантизм, выдаваемый за научное обоснование…

Всё это я говорю о критике так называемой «деревенской прозы».

Претензий много. Но едва ли не основная масса шпилек, дротиков и ядовитых стрел приходится на употребляемую «деревенщиками» диалектную лексику как специфическое отличие представляемой ими литературы, а точнее сказать – той среды, из которой эта литература, собственно говоря, произошла.

Чего только ни наслушаешься, от скольких плевков утрёшься, по каким только сальным носатым рожам ни ударишь в ответ!

Обвинения в патологической любви к областным словарям стали точкой преткновения на поле этой брани. Подозрения в фетишизации народной речи сквозят чуть ли не в каждой ехидной ухмылке. А уж рассуждений на тему художественного этнографизма, некого стилистического антуража, создаваемого «деревенщиками» за счёт привнесения в текст диалектной фразеологии, и подавно пруд пруди.

И в воздух чепчики бросают перед зданием российской словесности, и кулаками потрясают, и толпятся с транспарантами, исполнены призывов общественного возмездия и гнева, и требуют именем закона отстранить, упечь в кутузку, заставить подобру-поздорову следовать пресловутым «нормам» литературного языка. Поневоле взмолишься и рявкнешь по-шукшински: «А в чём дело, вообще-то?!»

А дело, милые наши критики, в том, что лексика героя, кем бы он ни был и в какой бы чуждой вам российской деревушке ни проживал, это его естественная, сиречь типическая черта.

А что есть типическое, если не истинное?

Таким образом, использование типической лексики – не блажь, не прихоть, но элементарная для уважающего себя художника попытка создать такой образ, который отвечал бы

113