Жестокое сердце Тайги - Лина Коваль - Страница 47

тут же снова сохнут.

— Хочу, чтобы ты стала моей без условий.

— Стала твоей? — завороженно повторяю, наблюдая за его лицом.

— Сама этого захотела, Саша. Так же сильно, как хочу этого я.

Действует неожиданно, как шайбу своим признанием забивает.

Я… повержена.

Тело бьет мелкой дрожью, но нахожу в себе силы, подняв голову, продвигаться по красному ковровому покрытию до третьего ряда, и, устроившись в кресле, снова позволяю Загорскому все.

Все, что взбредет к нему в голову.

Его указательный палец ведет по моей щеке, губы легко касаются плеча, а моя ладонь тонет в сильной мужской ладони и ложится на твердую ногу, обтянутую тканью строгих черных брюк.

— Как-то с мужчинами здесь туго… — он оборачивается и хмурится.

Зал заполняется женскими голосами. В воздухе витают смешанные ароматы легких, цветочных и тяжелых, люксовых духов.

— Напомни, как называется постановка?

— Кажется, «Признание в любви».

Честно — в первый раз я даже не отобразила.

Настолько мне все равно, куда идти, если с ним.

Какая я глупая, если решила, что будет так просто от него отказаться.

Услышав название постановки, я лишь пожимаю плечами, а когда на сцену выходит с десяток полуобнаженных мужчин, которые начинают устраивать достаточно откровенные танцы под дождем, не могу сдержать смех.

Особенно когда вижу взбешенное лицо Загорского.

Господи.

Как же это.… смешно!

— Блядь… Чё за хрень? — Яр вне себя сжимает мою руку, смотрит по сторонам, а я не могу остановиться — начинаю хохотать.

Глава 43. Понял

Колючий ветер проникает под шубу, волнует кожу и хлестко ударяет по лицу, разбрасывая волосы по плечам. Я закусываю хорошенько зацелованные губы и послушно топаю на каблуках за Яром.

Загорский выглядит как заведенный танк. Двигается так же. Забывая о том, что мы из разных категорий пешеходов. За одним считаю сколько моих шагов в одном его шаге. Как попугаев в том удаве из мультика. Не тридцать восемь, конечно, но тоже не мало.

Парковка у театра полностью забита машинами, потому что до окончания довольно откровенного спектакля как минимум час.

Она бесконечная, эта парковка, а я витаю в облаках.

Мы ушли, не дожидаясь первого антракта. Вернее, Загорский меня увел. Просто встал посреди представления и, схватив меня за руку, пошел.

— Извините. Извините. Извините, пожалуйста… — твердила я, радостно переставляя ноги в узком платье и оборачиваясь.

Пришедшие посмотреть на полуголых мужчин дамы шикали и обмахивались купленными программками.

Кто-то высказывал недовольство.

— Подождать нельзя было? — заругалась на нас капельдинер.

— Этикет — не самая сильная его сторона. Простите, — прикладывала я сумочку к груди и взглядом указывала на Загорского.

— Театр — место, где надо уважать других.

— Это не театр, а черти что! — очень искренне возмущался Яр.

А дальше…

Он затащил меня в тихий закуток, оформленный очень по театральному: с шелковыми обоями, красной банкеткой, хрустальными светильниками и картинами в золотых рамах.

Затащил, чтобы припереть к стене и заставить прекратить смеяться.

С помощью поцелуя, конечно.

Как ещё он может закрыть мой рот?

Весь вид Ярослава Загорского — одно большое забавное возмущение, которое очень меня веселило, но, когда он опустился на банкетку и приземлил меня на здоровое колено, действительно, — стало не до смеха.

— Загорский, ты совсем обнаглел… — прошептала я завороженно и… обняла его шею руками, скрестив их за ней.

— Я полчаса смотрел на полуголых мужиков!

— Ты видишь их каждый день в раздевалке.

— Но они не танцуют и не обливаются водой…

— Ммм… Как скучно… — закатила я глаза.

— Ну держись, задница. — снова накинулся на меня.

Это было крышесносно.

Загорский настойчиво поглаживал мои бедра, вызывая в стиснутой корсетным лифом груди небывалый всплеск волнения, а я пристально разглядывала его лицо.

Каждый миллиметр.

Каждую еле заметную родинку.

Открыто и не стыдясь.

Я не знаю, откуда берется любовь, но это ведь удивительно, что в мире, где более восьми миллиардов людей, тебе вдруг становится нужен только… один.

И нравится только он.

Вот такой вот — со сломанным носом, острыми как бритва скулами и хищными зелеными глазами.

В нашей маленькой истории было много поцелуев, но эти — в театральной тишине — я запомню навсегда. Потому что из лживых и подчиняющих меня ему, как в тот первый раз на льду перед тысячами людей, они вдруг превратились в невероятно чувственные и головокружительные.

Неизвестно куда бы эти поцелуи нас завели, если бы не заглянула все та же женщина-капельдинер.

— «Черти что», значит? — сдвинув очки, проворчала.

— Блин! — кажется, покраснела не только я, но и Загорский.

Господи, он так мило смущается…

— Прекрасный театр! — сказал он напоследок, уходя.

Мы проследовали в гардероб, а затем уже одетые выскочили на улицу, как пробки от шампанского.

Сейчас сидим в машине и оба не торопимся уезжать.

Наверное, потому, что расставаться совсем не хочется.

Даже мне.

Четко решившей развестись…

— Какой идиот придумал показывать «это» в театре? — всё ещё ворчит Загорский, пока я смотрю на него… черт возьми, влюбленно.

— И правда. — опускаю солнцезащитный козырек и любуюсь своим отражением.

В глазах мерцают звезды, тушь немножко растеклась, губы предательски подрагивают.

Очень решительно ты настроена, Александра! С сарказмом рассуждаю про себя. Прямо впечатляет!

Яр не останавливается.

Ведет себя очень непривычно разговорчиво. Будто ненадолго забылся, и ему правда хочется что-то обсудить со мной.

— Или мужики — такой вымирающий вид, что на них, как в зоопарк поглядеть ходят?

— А что здесь зазорного?

— В смысле? — он поворачивается и смотрит на меня подозрительно.

— Мужчины же ходят в стриптиз. — отвечаю невозмутимо.

Вдруг ревную страшно. Не хотела бы я, чтобы наш спектакль оказался с женским составом.

Нечего ему там делать.

— Это другое! — злит меня ответом Загорский.

— Да ладно?

— Ещё скажи, что тебе понравилось… — подозрительно пялится.

— Ну… Как сказать… — отворачиваюсь, чтобы скрыть смешок.

— Пиздец тебе! — он ржет. Обхватив мою шею под волосами, притягивает к себе и разглядывает мою улыбку. — Понравилось тебе в театре, — выделяет. — Да?

Я дура.

Потому что складываю руки на широких плечах и облизываю пересохшие губы. Пересохшие — ведь он давно их не целовал. Целых десять минут.

— Понравилось? Ну? — бодается.

— Чего я там не видела?

— И чего?

— Ты — лучше. — скромно отвечаю.

— Сашка… — Яр резко вдыхает и снова меня целует, а я норовлю выпутаться из тесного захвата, потому что мой телефон сходит с ума в сумке на заднем сиденье. — Погоди… Яр…

Выныриваю из-под его руки и быстро отыскиваю мобильный.

— Да… — с шумом отвечаю.

— Саша! — обеспокоенно говорит мамуля. — Сашенька! Вы почему не берете? Мы звоним и тебе, и Ярику.

«Ярику»…

Загорский,