Жены убийц и их тайная жизнь - Элизабет Арнотт - Страница 25

Краска местами отслоилась, в темных углах клубится пыль. Жалкая лампочка дает какой-то анемичный свет. При таком освещении Беверли, наверное, выглядит ужасно, круги под глазами обозначились еще ярче, линия подбородка нечеткая, кожа на шее дряблая. Представляется мать, массирующая себе шею подушечками пальцев, твердящая: «Выше голову держи, выше». Сегодня Беверли было не до ухода за лицом, и она пропустила свою ежедневную процедуру, настоятельно рекомендуемую матерью: двойное очищение и ледяную ванночку для лица, назначение которой – максимально сузить поры. Погружая лицо в посудину с ледяной водой, Беверли неизменно чувствовала боль где-то за глазными яблоками; ей хотелось вопить от этой боли.

Она ощупью ищет в сумочке помаду, но вдруг с досадой перехватывает собственное запястье.

В этот-то миг и открывается дверь за стеклом, и вводят Генри.

Беверли вскидывает взгляд, и ее сердце замирает, хоть и всего на секунду. Охранник расстегивает наручники.

Детали ускользают от Беверли – все перед ней как в тумане; арестантская роба видится ей синим пятном, другое пятно, черное – это густые волосы бывшего мужа. И – шокирующая пронзительность глаз, светлых, твердых, как мрамор.

Беверли вскакивает, будто здесь званый обед, будто надо подождать, пока усядется некая важная персона.

Она не в силах встретить взгляд Генри, но знает, чувствует: он ее рассматривает. Как в тот первый день в студии, в обеденный перерыв, когда всех позвали угоститься сэндвичами. Генри был на целый фут выше Беверли, а пахло от него, как от киногероя. В смысле, именно так, по представлениям Беверли, должны были пахнуть киногерои – а не дешевым лосьоном из придорожного супермаркета и не этим одеколоном, где на флаконе нарисовано конское седло[39]; уж конечно, Марлон Брандо отродясь таким не прыскался. Нет, Генри источал флюиды свежего пота, как и положено настоящему мужчине – занятому делом, но не чуждому инстинктов; упоительно взрослому. Кожа, кстати, у него была не идеальная. На лбу осталась язвочка – последствие ветрянки, миниатюрный кратер. Когда они поженились, Беверли любила нажимать на него пальцем в минуту постельной нежности – Генри ей это иногда позволял. Еще она заметила татуировки на его предплечьях. В тот год Беверли оканчивала школу, и ее одноклассники ни татуировок, ни волосков на коже не имели. Генри даже улыбался иначе: не разжимая губ и вроде только для Беверли, словно она втайне от всех чем-то ему угодила.

Он и теперь улыбнулся, блеснул желтоватыми зубами. Он кажется Беверли гораздо более мускулистым и более мощным, чем раньше. Это странно: тюрьма ведь должна была умалить его, ослабить физически, сожрать мышечную массу – однако, напротив, она этой массы щедро добавила. Достаточно взглянуть на предплечья Генри, чтобы стало ясно: этот человек целыми днями поднимает тяжести или боксирует. До ареста Генри не увлекался спортом, а теперь он внушителен, страшен.

– Тебе зеленое к лицу.

Беверли словно глотнула ледяной воды. Голос Генри! Хрипловатый, ласковый, он почти стерся из ее памяти.

Генри всегда получал желаемое, не повышая голоса. Беверли опускает глаза на свою зеленую шелковую блузку – облегающую, с перламутровыми пуговками. Она долго ее выбирала – как и юбку-клеш оттенка кларета. Она теребит воротничок, собирается с силами – надо же ответить. Вскидывает голову и встречает взгляд Генри. Не может отвести глаз. Никогда ей это не удавалось.

– Что, не ожидала увидеть меня в такой хорошей форме?

Генри кривит уголок рта. Вот от такой улыбки Беверли в свое время голову и потеряла.

– Просто здесь больше заняться нечем, кроме как гири поднимать.

А это что у него под правым глазом? Синяк? Или дает о себе знать измождение? Конечно, телом он силен, по крайней мере с виду, но возраст никуда не денешь – он иссушил его щеки, добавил морщин.

– Врать не стану: не думал, что ты сюда ко мне заявишься, Бев. На тот свет собралась, или другая причина есть?

Следует глухой неуверенный смешок. Беверли сглатывает ком, пристально смотрит на Генри.

– Дети не хворают? Передай им, что папочка их любит.

Беверли чувствует выброс желудочной кислоты. Горло саднит.

Генри все такой же: самоуверенность из ушей лезет. Он никогда ничего не боялся, а трепетал только перед своим отцом. Упивался собственными речами, умел всякую ситуацию повернуть к своей выгоде. Больше Беверли ему такого не позволит.

– А я женюсь, – выдает Генри, прежде чем она успевает открыть рот. – Ее зовут Лорейн. Просто куколка. Мы с ней уже довольно давно переписываемся. Любовь у нас.

«Любовь». Беверли ощущает спазмы в животе. Бывают же такие женщины: смотрят на серийного убийцу, а видят рок-звезду! Нет, конечно, перед Генри устоять – это надо постараться. Он хорош собой, харизматичен, наделен пресловутым магнетизмом. Но чтобы увлечься им после ареста и признания в семи убийствах? Неужели возможна такая степень ослепленности?

Генри не сводит с Беверли пристального взгляда – ему любопытно.

– Поздравляю, – произносит Беверли и чуть расправляет плечи.

Нет, она не доставит ему этого удовольствия – увидеть ее изумление. Генри моргает, но самоуверенную мину удерживает.

– Ты сама-то как, Беверли? – спрашивает он, помолчав, и наклоняет голову, будто ему жаль ее.

Но Беверли пришла не для того, чтобы ее жалели. Она должна выяснить, почему Генри убивал. Ей предстоит сеанс лести; она использует для дела собственные слабость и ранимость, внушит Генри, что из них двоих он – сильный, главный. Она к этому готова. Ее щеки подрагивают, когда она пытается изобразить улыбку.

– Мне нужна твоя помощь.

Беверли сглатывает, ждет реакции.

– Не вопрос, – без колебаний отвечает Генри; впрочем, Беверли заметила мгновенную тень на его лице. – Сделаю для тебя что угодно.

Сцепленными ладонями он обхватывает колено.

Господи, почему Беверли чувствует себя его игрушкой, когда за стеклом, под надзором – не она, а Генри? Она косится на охранника. Тот, с виду полусонный, торчит в углу, сложив руки на толстом животе. Посетительница в желтой «двойке» больше не плачет – перешла к мольбам, распластала на стекле ладонь, похожую на морскую звезду.

Беверли подается вперед, понижает голос.

– В окрестностях Берривью орудует убийца. Гибнут женщины.

Мгновение – и пальцы Генри расцеплены. Он топает ногой.

– Детям ничего не угрожает?

Но Беверли на этот трюк не поведется.

– Я пытаюсь кое-что понять об этом человеке.

Генри чуточку сбит с толку.

– То есть ты не знаешь, кто он? Или ты пришла мне сообщить, что распоясался мой дядюшка Марвин?

Опять эта пустая бравада. Вечные шуточки, уклончивые ответы.

– Я хочу составить психологический портрет этого убийцы.

Большим и указательным пальцами Генри вытирает и без того сухие уголки рта.