Закрыть гештальт - Анна Шнайдер - Страница 12

Он не знал, что ещё сказать или сделать. Не понимал, как просить прощения, какими словами. Что произнести в своё оправдание, ведь оправданий нет и быть не может. Не в их ситуации.

Даже спустя двенадцать лет Инне было плохо, словно всё случилось вчера. Но Гриша её понимал — он чувствовал то же самое, не имея сил отпустить произошедшее перед выпуском. Неспособный принять собственную подлость по отношению к девушке, которая его любила.

— Что за подарок? — очень тихо, с большим трудом спросил Прозоров, поставив Инну на пол в лифте, чтобы нажать на кнопку.

Она ответила тоже почти неслышно, не открывая глаз.

— Свитер тебе вязала.

Сердце пропустило удар. И ещё один, и ещё, когда Инна продолжила с какой-то бесконечной усталостью:

— Оставалось немного, один рукав. Но я всё выбросила в мусорный контейнер в тот же день.

Очень хотелось вновь сказать: «Прости», — но Прозоров промолчал. Его тошнило от себя, от тех событий, оттого, что он понимал: ему стоило тогда признаться самому. Всего лишь признаться, и всё было бы по-другому. Возможно, Инна смогла бы его простить. Тогда — возможно, да. Но не сейчас, спустя столько лет, когда они давно стали друг другу чужими.

Двери лифта распахнулись, и Гриша вновь подхватил Инну на руки. Он не слишком понимал, зачем так поступает — до его квартиры оставалось буквально десять шагов, она могла бы дойти, — просто делал, и всё.

Хотел привычно открыть замок своим ключом и беззвучно чертыхнулся, вспомнив, что ключи от квартиры остались в машине.

Пришлось вновь опускать Инну на пол и нажимать кнопку звонка.

Плохо. Валя проснётся. Или повезёт, и дочь уснула крепко, не услышит?..

Он понял, что не повезло, как только замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и в получившуюся щель просочился восторженный детский визг:

— Па-па-а-а пи-и-сс-о-ол!

Инна

На руках Прозорова я почти впала в анабиоз. Опустошение накрыло меня с головой, безразличие разливалось по венам и артериям вместе с кровью, поэтому громкий детский крик ввинтился в мой мозг, как саморез в стену.

— Па-па-а-а пи-ис-сол!

Я моментально распахнула глаза и в полнейшем изумлении уставилась в сторону двери, которая быстро открылась, едва не угодив в лоб пожилой женщине в уютном домашнем халате, а затем на лестничную площадку выскочила крошечная девочка лет двух.

Русые волосы, заплетённые в косичку, голубая пижама с белыми мишками, босые ноги…

Почти сразу вокруг возник гвалт и хаос, полностью выдёргивая меня из равновесного состояния.

Правда, в какое состояние я теперь погрузилась, пока мне было неведомо.

— Валя, ну я же просила оставаться в кровати! — строго журила девочку пожилая женщина.

— Валечка, ты что, ещё не спишь? — ужасался Прозоров.

А малышка просто счастливо пищала, прижимаясь к ногам отца и радостно подпрыгивая, а потом, заметив меня, широко улыбнулась.

Так, как умеют улыбаться лишь дети — чтобы до глубин души продрало от искренности и чистоты.

— Пиветь!

— Привет, — пробормотала я и, не в силах сопротивляться, улыбнулась девочке в ответ, почему-то подумав о том, что её зовут Валя. Валентина. Красивое имя и нынче, наверное, редкое.

— Валюш, отойди, дай папе и его гостье пройти, — сказала женщина, на мгновение мазнув по мне любопытным взглядом. Малышка послушалась, с трудом отлипнув от родителя, я замешкалась, не решаясь заходить первой, и Прозоров, подхватив меня под локоть, практически занёс в квартиру.

Что происходит?..

Ещё десять минут назад мы сидели в машине, я орала, плакала и била Гришу, он молчал и… терпел? Да, видимо, терпел. А теперь зачем-то притащил меня к себе домой, а тут у него дочь и… кто? Ну не жена ведь, этой женщине точно за шестьдесят, а у Прозорова наклонностей Максима Галкина вроде раньше не имелось.

— Инна, знакомься, — сказал бывший одноклассник, закрыв входную дверь. — Моя дочь Валя. И её няня Маргарита Павловна. Валя, Маргарита Павловна, это Инна.

Я ждала пояснения вроде «моя школьная подруга», но Прозоров никак не прокомментировал мой статус. Хотя Маргарите Павловне, судя по её очередному любопытному взгляду, брошенному на меня, было очень интересно.

А мне вот было интересно, где мама малышки. Няня тут, а мама? Они в разводе и Прозоров воспитывает дочь вместо матери? Как говорится: «Мать у них был Новосельцев».

Удивительно, но любопытство, как чесотка, принялось терзать меня со всей страстью, пока я переобувалась в заботливо поданные Маргаритой Павловной тапочки, вешала куртку в шкаф и устраивала сумку на пуф.

Валя при этом что-то почти без умолку лопотала, цепляясь за рукав Прозорова, а Гриша, дождавшись, пока я приведу себя в порядок, сказал, подхватывая дочь на руки:

— Маргарита Павловна, проводите, пожалуйста, Инну на кухню. Я уложу Валю. А вы можете идти домой.

— Я могу и остаться, если что. Вы же оплатили…

— Нет-нет, раз уж я вернулся, сам, — мягко улыбнулся Прозоров и унёс лопочущую дочь дальше по коридору.

— Пойдёмте на кухню, — тут же сказала няня, показывая рукой в другую сторону. — Будете чай? А может, вы кушать хотите? У меня и суп, и котлеты с картофельным пюре остались.

«Кушать».

Меня кольнуло одновременно болью и смехом. Да, вот такое противоречие. Смехом — потому что «кушать», по моим наблюдениям, говорили в основном лишь мамы и врачи пациентам. Маргарита Павловна не то и не другое — просто профессиональная няня.

А болью… Потому что много лет я не слышала это слово по отношению к себе. Вот с тех пор, как умерла мама, я его и не слышала.

— Кушать не буду, — ответила, улыбнувшись женщине, к которой ощущала безотчётную симпатию. — А от чая не откажусь. Но я могу заварить его сама, если всё покажете. Уже поздно, вам, наверное, надо торопиться домой?