Закрыть гештальт - Анна Шнайдер - Страница 11

тон, пришла в бешенство.

— Да пошёл ты со своими разговорами! — рявкнула, попыталась рвануть дверцу и выскочить наружу — там уж разберусь, куда мне податься, — но Прозоров вдруг снял очки, куда-то их забросил, схватил меня за руку и, дёрнув на себя, обнял.

Через секунду — я даже не успела возмутиться — на мои губы обрушился жаркий и отчаянный поцелуй.

Поцелуй — как прыжок в пропасть, где на дне — острые колья, которые только и ждут, когда у них появится возможность проткнуть твоё сердце.

Инна

В моей жизни было много мужчин и, соответственно, поцелуев. Правда, целоваться я не любила, и если была возможность избежать поцелуя — избегала.

Почему? Мне всегда казалось, что поцелуй ближе к сердцу, чем все остальные действия в постели. А я не хотела, чтобы кто-то добрался до моего сердца.

Внезапный поцелуй Прозорова сделал именно то, чего я вот уже много лет отчаянно избегала. Он пробрал меня до самого сердца, до глубины души, заставив задрожать от нахлынувших, словно огромная волна, эмоций, и резко зажмуриться из-за страха, что я вновь умудрилась вляпаться в позор и обман.

Вспыхнув от гнева и раздражения, я пересилила желание целоваться и со всей дури врезала Прозорову кулаком по груди. Он дрогнул, но не отстранился. Тогда я врезала ещё раз, другим кулаком, и едва не сломала пальцы о твёрдость мышц на мужском торсе. Мотнула головой, разрывая поцелуй, и прошипела:

— Прекрати! Сейчас же!

— Ударь меня ещё, — сказал Гриша и вместо того, чтобы отпустить, сжал ладонями мои ягодицы. — Давай, птица.

— Не называй меня так!

— Буду. Ну же, Инна…

Он хотел, чтобы я его ударила.

Понимание этого пришло ко мне в тот миг, когда мой кулак уже летел Прозорову прямиком в глаз. Они встретились со смачным звуком и резкой болью в кисти, и я тут же затрясла ладонью, испытывая желание подуть на неё, будто обожглась.

— Придурок, ты чего устроил? — возмутилась я, пока Прозоров, зажмурившись, пережидал собственную боль. Открыл второй глаз, отчего-то слезящийся, и посмотрел на меня столь виновато, что мне на мгновение стало не по себе.

— Ты сдерживаешься, птица, — заявил мне этот смертник. — Я заметил, что ты всё время контролируешь эмоции. Ты даже орала на меня не громко, а так, вполсилы. Не нужно, Инна. Поори от души, поплачь, избей меня.

— Зачем?!

— Станет легче.

— С чего вдруг?! Не станет мне легче! Не станет! — Я внезапно на самом деле разоралась до звона в ушах. — Мне ни от чего легче не становится, что бы я ни делала! Уже много лет! С тех пор, как я подслушала тот разговор! Я сидела в «чулане» нашей классной, а вы с Наташей ввалились и давай обсуждать, какая я лохушка. А я, между прочим, в это время готовила для тебя подарок! — Я расхохоталась, как бешеная, и слёзы, как река, прорвавшая плотину, полились из моих глаз. — Урод! Ненавижу!

Что я кричала дальше, я потом не могла вспомнить.

Но что-то точно кричала. И плакала. И тряслась от боли и застарелой обиды. Она была как старая рана, давно затянувшаяся, но под шрамом копился гной, и с каждым годом его становилось всё больше и больше. Теперь он, прорвавшись, выливался и на меня, и на Прозорова, который молча сносил всё, что я делала. И мой жуткий ор, и откровенную истерику, и даже бесчисленные удары, которыми я его то и дело награждала. Они не были сильными — так, просто хлопки ладонью то по голове, то по щекам, то по груди.

Не знаю, сколько это продолжалось. Но в один прекрасный момент я почувствовала, что больше не могу. Ничего не могу — ни кричать, ни плакать, ни драться. Я ощущала жуткое опустошение. Из меня будто внезапно, за несколько минут, вычерпали все до капли эмоции, которые я копила больше десяти лет, и на их месте осталась лишь безжизненная земля.

Я откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза, сипло и быстро дыша, словно долго бежала кросс. Белки ощущались сухими и неприятными, губы тоже пересохли, ладони горели и болели, непривычные к избиению людей, а в груди словно появилась дыра.

Да-да, та самая, от копья на дне той бездны, куда нырнули мы с Прозоровым, когда он меня поцеловал.

Я ждала каких-то слов. Не знаю, наверное, новых извинений. Но Прозоров, судя по звуку, молча вышел из машины, захлопнул дверцу, обошёл автомобиль, открыть дверцу с моей стороны, наклонился и… взял меня на руки. Закрыл машину — не представляю, как, так как мои глаза всё ещё были закрыты, но возможно, ногой, — и куда-то понёс.

Я ничего не спрашивала.

В те мгновения мне отчего-то было совершенно безразлично, куда он меня тащит и что собирается делать.

Григорий

В отличие от отца, который всю жизнь занимался бизнесом, мать Гриши была хирургом. Она только недавно закончила практиковать и ушла на пенсию, решив, что трое внуков — детей старшей сестры Прозорова, — достаточная причина для ухода с работы.

И она всегда говорила: «Ни одна операция не обходится без боли. Боль — симптом не только болезни, но и выздоровления. Мёртвые ничего не ощущают».

Да, Гриша сейчас был жив — потому что у него ужасно болело. И не глаз, слегка заплывший от меткого удара Инны, и не остальное тело, которое она била, не слишком сдерживаясь, а сердце и душа.

Он всегда знал, что Инна страдала, когда узнала правду о его поступке. Но только сейчас, наблюдая за тем, как она плачет и кричит, чувствуя её резкие удары — не сильные, но ощутимые, — понял по-настоящему, насколько существенный вред ей причинил.

И от этого ему было больно.