Вселенная Достоевского - Анастасия Першкина - Страница 21

и не хочу таких утешений. Наконец, и соблазн: природа до такой степени ограничила мою деятельность своими тремя неделями приговора, что, может быть, самоубийство есть единственное дело, которое я еще могу успеть начать и окончить по собственной воле моей. Что ж, может быть, я и хочу воспользоваться последнею возможностью дела? Протест иногда не малое дело…

Здесь Ипполит воплощает и проговаривает очень важную для всего романа «Идиот» проблематику. Он приговорен к смерти. Он знает почти наверняка, когда она наступит, и вынужден проживать последние дни с этим знанием. Посмотрим на других персонажей романа, но в первую очередь на трех главных – князя Мышкина, Настасью Филипповну и купца Парфена Рогожина. Они тоже приговорены к событию, состоянию или деянию. По-хорошему, если мы внимательно вчитаемся в первую часть романа, где все они только встречаются, знакомятся и между ними устанавливаются отношения, мы уже поймем, чем все закончится для каждого из них.

И в этом смысле роман «Идиот» Достоевского очень похож на современную франшизу «Пункт назначения». Можно по-разному судить о художественной ценности этих фильмов, но там нам демонстрируется интересная идея. В самом начале мы узнаем, что герои, несколько человек, должны погибнуть. В самом начале этого не происходит – у нас есть только некое пророчество, которое не сбывается, и весь фильм мы наблюдаем за тем, как герои разными способами, стараясь угадать задумку, понять по знакам, что-то еще сделать, пытаются уберечь себя от этой судьбы. Роман «Идиот» похож по структуре и по задумке. Мы заранее знаем, что все погибнут, что станет с князем Мышкиным, что станет с Рогожиным, что станет с Настасьей Филипповной, и далее просто 500 страниц наблюдаем, как герои сопротивляются, находят, казалось бы, выход из ситуации и сходят с пути, который им предначертан, к которому они приговорены. А потом по какой-то причине, часто – по вот этой парадоксальной психологии, все равно возвращаются на тот самый путь и в итоге гибнут.

Но также важно сказать, что вот эта приговоренность к смерти, умирание и последующие возникающие интересные образы для Достоевского связаны с его собственной биографией. Он сам был приговоренным к смерти – ему зачитали смертный приговор, он знал минуту, когда это произойдет, и жил с этим знанием сначала несколько дней, а с обострившимся знанием, когда он уже все видел своими глазами, когда его привезли на место казни, прожил несколько минут. Я говорю про инсценировку казни петрашевцев. К слову сказать, не все участники кружка действительно выдержали эту пытку. Был среди петрашевцев человек, который (так они вспоминали и описывали, что произошло на плацу, где их должны были расстрелять) прямо в тот момент сошел с ума: человек в момент изменился и из того, кого они знали, превратился в другого – смеющегося, нервно-дерганого; действительно, к нормальной жизни он больше не вернулся.

Для Достоевского в контексте этой казни возникает проблематика не только приговоренности к смерти – он лучше многих понимает, что такое быть приговоренным к смерти и проживать эти моменты, как это ощущается: вызывает ли это протест, хочется ли, чтобы это наступило быстрее, есть ли надежда на какое-то избавление. Для него здесь возникает еще другой образ. В письме брату, которое он пишет сразу после несостоявшейся казни и за несколько дней до отправки в Сибирь, не имея возможности встретиться лично, он рассказывает, что казнь стала для него моментом перерождения. Он здесь разделяет себя, все свое существо, и, например, пишет:

…Та голова, которая создавала, жила высшею жизнию искусства, которая сознала и свыклась с возвышенными потребностями духа, та голова уже срезана с плеч моих. Осталась память и образы, созданные и еще не воплощенные мной. Они изъявят меня, правда! Но во мне осталось сердце и та же плоть и кровь, которая также может и любить, и страдать, и желать, и помнить, а это все-таки жизнь![10]

В этом коротком послании Достоевский фиксирует важный для себя момент частичного умирания. Он это будет отражать в общении с другими корреспондентами уже после каторги, когда он уже несколько раз отрефлексировал в своей голове этот опыт пребывания приговоренным к смерти и превратил в какие-то новые сюжеты. Достоевский будет говорить для себя, что в тот момент он пережил нечто похожее на смерть, а дальше жизнь для него продолжилась.

И здесь мы вступаем на уникальную территорию – то, что отличает Достоевского и его художественный мир от художественного мира многих других писателей: у него не только нет умирания, а его герои активно бунтуют против умирания, желая взять этот процесс в свои руки. В его художественном мире еще и со смертью ничего не заканчивается. Что бы ни произошло с героем, это не последнее событие в произведении – героя не забывают, он продолжает жить.

Кажется, пиком рассуждения Достоевского о смерти стала так называемая малая проза в составе «Дневника писателя». Уже несколько раз упоминали это особое произведение, сконструированное Достоевским в 1870-е и состоящее по большей части из его публицистических реакций на актуальные события тех годов. Также есть там воспоминания о днях минувших, есть несколько самостоятельных образцов прозаических текстов, повести и рассказы, включенные в состав «Дневника писателя». Все они предваряются рассказом Достоевского о том, что же его натолкнуло на написание такого текста, какое воспоминание или впечатление, и дальше он приводит вполне себе самостоятельные художественные единицы.

К малой прозе Достоевского из 1870-х годов в «Дневнике писателя» относятся четыре произведения. Это «Бобок» 1873 года, «Мальчик у Христа на елке» 1876-го, «Кроткая» того же 1876-го и рассказ «Сон смешного человека» 1877-го. Разные по сюжету, казалось бы, разные по проблематике тексты объединяются подспудно одной общей идеей. Во всех четырех текстах имеет место смерть и после смерти все продолжается. Не «жизнь», а именно художественная вселенная Достоевского, особый метод, психология и так далее – все продолжается. И продолжается не где-то там в читательском сознании, а в самом тексте.

Например, «Бобок», рассказ 1873 года. Главный герой, скорее достаточно неуспешный петербургский публицист, в подпитии оказывается на кладбище, то ли засыпает, то ли впадает в полубредовое состояние, то ли, наоборот, находится в ясном сознании, а то, что с ним дальше происходит, – самая настоящая реальность. Но главное – он начинает слышать, как под землей между собой переговариваются мертвецы. Из их разговоров он узнает, что в таком состоянии они пребывают 40 дней; когда эта последняя черта подходит (один покойник уже близок к ней), прекращается активная деятельность сознания и разговоры, а то, что осталось от человека, от его существа, повторяет только одно слово: «Бобок, бобок, бобок». Отсюда и название рассказа.

Пока роковая черта еще