Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский - Страница 57

и перед судом, и перед обществом, и, наконец, пять тысяч – это для меня такой ничтожный куш, что я никак не захочу из-за него нарушать твердость моего честного слова.

Антизитров подумал, что называется, уставясь лбом в землю.

– И то правда! – согласился он. – Пожалуй, будь по-вашему!.. Значит, мы, так сказать, на взаимном уважении и доверии? Ладно-с! Но только вы позвольте мне теперича на ведение дела… Мне немного-с: сотенки две, не более.

– А как надуете? – улыбнулся Вельтищев.

– Значит, и вы меня надуете? – обидясь, возразил г-н Антизитров. – Если я верю вам, так и вы должны верить мне. У меня, полагаю, как и у вас, тоже своя какая-нибудь честишка имеется!.. Да если бы я даже и надул, так что вам стоят какие-нибудь сто – двести рублей? Ведь вы, поди-ка, чай, в один вечер проедите да на француженку вдесятеро более бросите и не поморщитесь, а тут вдруг сомнение: надует, мол!.. Эх вы! Аристократы! Разве я у вас даром беру? Я вам расписку дам, что получил, мол, в счет на ведение известного дела столько-то. К мировому на меня представить можете!

Вельтищев подумал – куда ни шло! – и выложил ему на стол две радужные бумажки.

– Но только предваряю, что без толку я вам более давать не стану, – серьезно предупредил он, – а если мало-мальски увижу подходящий результат – можете смело рассчитывать на мою кассу, и ваших пяти тысяч я не задержу ни минуты.

– Значит, по рукам! – растопырил свою здоровенную лапищу г-н Антизитров и, сжав в ней руку Вельтищева, прихлопнул ее сверху другою своей ладонью.

IV. В греческой кухмистерской «Янина»

Был гнилой петербургский вечер. Черное, промозглое небо сыпало на слякотную землю какую-то мокреть – не то снег, не то дождь. По тротуару мимо дома, где жил Валерьян Коробов, уже часа полтора прохаживался человек высокого роста, часто оглядываясь на ворота. Видно было, что он кого-то дожидается или подкарауливает. Уже три вечера сряду «таинственный незнакомец» аккуратно появлялся на этом самом месте и начинал свою неторопливую походку, обходя тротуарные лужи и все поглядывая под ворота. Но, вероятно, доселе цель его прогулок не была им достигнута, ибо, пробродив каждый раз часа два, он с досадой уходил с своего поста и спускался в ближайший трактирчик-низок, чтобы несколькими рюмками водки согреть свой прозябший желудок.

Но на нынешний раз ожидания «незнакомца», кажись, не были тщетны. Походя обернулся он как-то на ворота и вдруг заметил, что из-под них выходит человек в холодном пальтишке. Он быстро и осторожно приблизился и стал у ворот, чтобы сождать проходившего человека. Тот прошел мимо. Наблюдатель зорко, но осторожно и почти мельком вгляделся в лицо прохожего и пошел за ним следом, шагах в десяти, чтобы самому не быть замеченным и в то же время не упустить из виду человека в холодном пальтишке.

Путешествие это было непродолжительно, потому что следимый субъект как раз спустился в «низок», над которым красная вывеска гласила, что здесь обретается «Греческая кухмистерская „Янина“».

Тот, который следил за пальтишком, выждал минуты две у входа и тоже спустился в «ямку», где исчез за стеклянною дверью.

Здесь он расположился у одного из свободных столиков и внимательно огляделся во все стороны.

Холодное пальтишко стояло перед буфетом, на котором красовались черствые бутерброды и разная кухмистерская съедобная дрянь, весьма подозрительного качества. Пальтишко вело переговоры с греческим человеком, который, с полным сознанием своего эллинского превосходства, сидел за буфетной стойкой.

– Позвольте мне рюмку водки и котлетку? – совестливо и тихо спросил человек в пальтишке каким-то просящим и неуверенным тоном.

Греческий человек только вращал своими жирными глазами и делал вид, будто не слышит обращенной к нему просьбы.

– Я прошу водку и котлетку, – повторил посетитель.

– Цто?.. Катулэтку? – удостоил наконец повернуться к нему жирноглазый эллин.

– Да, пожалуйста… и водки… ужасно есть хочется! – заискивающим и ласковым голосом попросило пальтишко.

– Пазувольте дэнги! – недоверчиво и небрежно заявил грек на эту просьбу.

– Но… Спиридон Ангелосович, вы до сих пор были так любезны – делали мне маленький кредит… Я скоро должен получить деньги и на днях же расплачусь с вами.

– Нэ-эт, на карэдит ни ондина дэнга!.. Ни ондина мазулинка биз дэнга! Ви – цто ви мине долзны? Вы пятнадцать силковых узе долзны! Позалуста, биз карэдит!..

– Но поверьте же!.. Хоть на этот раз поверьте!

– Харассо! Но как цэсная грецеская цэловека, ни ондина катулэтка! Нивазумозно!

В эту минуту «незнакомец», все время внимательно следивший за разговором у стойки, подошел к буфету.

– Водки! – лаконически распорядился он, кивнув пальцем на большую рюмку, и пристально стал вглядываться в лицо человека в пальтишке, делая вид, будто старается узнать и проверить себя, точно ли это знакомое лицо.

– Кажись, господин Коробов? – сказал он с приветливою улыбкой.

– Да… я… Коробов, – неохотно и нерешительно ответило пальтишко, как человек, который не успел еще сообразить, ради чего это к нему вдруг приступают, чего от него хотят и как поэтому ему следует отвечать и держать себя.

– Так вы Коробов? Значит, я не ошибся… Позвольте пожать вашу руку!

– Но… позвольте… с кем я имею честь…

– Пожалуйста, без чести, батенька, без чести! Мы люди простые, едим пряники неписаные; а вот руку вашу, говорю вам, пожать позвольте мне, потому как я вас уважаю!

И Коробов почувствовал, как взяли его руку и стали дружески пожимать и трясти ее. Он вгляделся в неизвестного человека, и лицо его показалось ему знакомым. Он старался припомнить, где и когда встречал этого господина.

– Не узнаете, что ли? Или не хотите узнавать?.. Полноте, будьте со мною без церемоний, потому сказано вам раз, что я вас уважаю. Я – Антизитров… Помните, приходил к вам по делу от Шнитцли?

Коробов вспомнил и суховато потянул назад свою руку. Ему неприятна стала эта нежданная встреча.

– Да, я вас уважаю! – подтвердил Антизитров, искренним тоном глубокого и «гражданского» убеждения. – Но вы не догадываетесь за что! А я между тем уважаю вас именно за то, что вы тогда плюнули в физиономию этому патентованному мерзавцу! Вы были первый человек, который сделал это благородное дело, который не позволил безнаказанно оскорбить свою человеческую личность! Вот за что я жму вашу честную руку!

– Вы говорите о господине фон Шнитцли? – спросил Коробов.

– Да-с! О господине фон Шнитцли, знаменитом адвокате и «нашем многоуважаемом сотруднике», как величает его Цемш, – о нем, именно о нем, об этом подлеце и мерзавце, говорю я вам!

– Но… ведь вы сами, кажется, его помощник?

– Да, к несчастию, я был его помощником, то есть, правильнее сказать, он был эксплуататором моего труда и моих знаний. Но вы знаете ли, что