Венецианский роман - Карло Фруттеро - Страница 24

бросившись туда, я подбежала к Федерхен и горячо обняла ее.

– Ммм, вся в белом! – восхитилась я.

– Ммм, вся в сером! – восхитилась она.

Я подумала было открыть ей и то, что мое нижнее белье тоже из серебристо-серого (silver-gray) шелка и что больше всего в данный момент меня беспокоит мысль, понравится ли оно мистеру Сильвере. Однако проблема, которую я собиралась обсудить с очаровательной Анитой, была совсем другого рода, хотя тоже связана с серебром.

– Ты, кажется, разбираешься в старинных монетах?

– Я – в монетах?! Прежде всего я орнитолог – то есть специалист по птичкам, an ornithologist, eine Vogelkennerin! – сказала она, привлекая в качестве свидетелей немецкую коллегу и молоденькую американку (которые что-то клевали из своих тарелок).

– Нет, правда, без шуток; я знаю, что ты немного занималась монетами.

Я вытащила из сумочки мои полдуката.

– Пожалуйста, взгляни на это.

Она сразу же вытащила круглую лупу, но не поднесла ее к монете, а уставилась на меня.

– Оо… вижу мужчину… – произнесла она медленно и значительно, тоном китайской гадальщицы на магическом кристалле, и перевела тут же на английский своим соседкам: – I see a man… Вижу постель… Вижу пару, великолепно разыгрывающую любовную партию.

– Нет, серьезно: скажи, что это за монета, – сказала я, чувствуя (надо же такое!), что краснею.

Она вперила в меня свой взгляд с хитрой улыбочкой. Потом, рассмотрев монету, подтвердила, что монета фальшивая, но старинная и имеет некоторую ценность именно как старинная подделка.

– Как и много других вещей в нашем мире, дорогая моя девочка! – закончила она сентенцией.

И, подмигнув своим подопечным, сказала, что я должна быть очень внимательна, очень осторожна со своим mystery man[46]: потому что мужчины думают только об одном, хотят от нас, женщин, только одного…

Последовала небольшая пауза, а потом она снова подмигнула.

– И слава богу! – воскликнула она, разразившись громким смехом и хлопнув меня по заднице своей лупой. – Слава богу!

Я обняла ее, поблагодарила с чувством и в этот момент готова была с радостью уступить ей право приоритетного выбора всех коллекций и любой мебели не только во всех виллах по соседству с Падуей, но и во всем Венето и даже во всей Тоскане.

* * *

И в самом деле, я могла бы сейчас уступить что угодно кому угодно, думала я, продолжая свой тур вальса. Что-то вроде раздвоения личности, железный силлогизм – из тех, что бывают во сне. Я была совершенно уверена в двух вещах: что могла бы заняться сексом с первым встречным мужиком – потому любовь с Давидом представляла нечто совсем другое, поднималась за общие мерки, не имела отношения к этой примитивной деятельности.

Даже с Уве? Ну да, даже с этим беднягой Уве, а он как раз подошел ко мне в своей ярко-красной водолазке и рассказывает, что с недавнего времени посвящает себя работе над гравюрами (в манере меццо-тинто). Даже с этим неуклюжим директором Артнадзора, человеком скучным и желчным, которого Кьяра, немного встревоженная, притащила откуда-то и втиснула между мной и своим Уве.

– Вот такие вечеринки мне по душе, – сказал директор. – Праздник по поводу спасенного искусства, остающегося в Венеции. А вы, если бы могли, вывезли бы и потолки, и мостовые, даже голубей бы не оставили.

– Было бы неплохо избавиться от этих гадких созданий, – вставил слово Раймондо, проходивший в метре от нас и посылавший улыбки направо и налево.

– А как же коллекция Званич? – спросила я у директора. – Я слышала, что вы собираетесь дать разрешение на ее вывоз.

– Ну, должны же быть известные градации, – засмеялся директор. – Если вывозят такое добро вроде этой коллекции, то это надо праздновать.

«Ужин у Козимы!» – вдруг вспомнила я. Я ведь обещала Раймондо, что сделаю все возможное, чтобы пойти к ней завтра вечером, а если не получится, предупрежу ее вовремя; ведь для нее эти ужины (всегда в честь какого-нибудь значительного, по ее мнению, лица) невероятно важная вещь, и она организует их с продуманной тщательностью… А я до сих пор не объявилась, не позвонила, чтобы сказать «да» или «нет». Надо немедленно предупредить ее, что… Я стала искать телефон; ведь на этом сборище ее, конечно, нет, она наверняка уже погружена с головой в подготовку к приему и дискуссии со старым дворецким Чезарино.

Я нашла телефон в гардеробе, набрала номер, ответил Чезарино, и по его серьезному тону поняла, что мой звонок ждали с нетерпением и тревогой. Он передал трубку Козиме. Сказать ей «нет» у меня никогда не получается. Молчание – знак согласия, проговорила она с возмущением; она уже включила меня в список гостей, и если я ее предам, между нами все будет кончено.

– Но тогда, – сказала я в конце концов, – послушай, дело вот в чем, я не одна…

С внезапным вдохновением я подумала, что надо подыграть судьбе, подтолкнуть ее – сделать так, чтобы все пошло в нужном мне направлении; это основа всякой хиромантии. Зная, что я должна привести Давида с собой, Судьба оставит мне его хотя бы до завтрашнего вечера, из уважения если не ко мне, то к Козиме.

– Вообще-то это проблема, – сказала Козима, – но свободное место я смогу отыскать… А можно спросить, это у тебя дела или…

– Дела, дела, – соврала я. – А про место не беспокойся: посади его куда хочешь и с кем хочешь.

– Но откуда он, на каком языке говорит?

– На любом, так что можешь выбирать.

Положив трубку, я увидела рядом с собой Федерхен, которая натягивала на себя манто – настоящую доминиканскую мантию.

– Mystery man! Dangerous man![47] – она погрозила мне пальчиком и удалилась к лестнице.

Какие-то люди уходили, другие приходили. Я смотрела на часы, а потом снова на канал под окнами. Где сейчас этот дребезжащий, расхлябанный автобус из Кьоджи? Я видела, как где-то посередине полоски земли желтые фары тяжело пробиваются сквозь туман, выхватывая из темноты островки тростника, редкие лачуги, и в моем воображении я сижу рядом с мистером Сильверой, который, закрыв глаза, прислонился головой к окошку. А может быть, он сейчас смотрит на спину шофера в черной кожаной куртке. Или на далекие огни Венеции, где сейчас я, а я в это время поднимаю рюмку вина и произношу тост за моего mystery man.

На Пеллестрине, на пристани, куда паром доставил несколько автомобилей и немногочисленных пассажиров, остановка автобуса пустынна. Автобус опаздывает.

– Только бы не забастовка, – говорит какой-то пассажир из местных и ставит на землю свои тяжелые корзины.

Священник в сутане с потертым заплечным мешком и крестьянка, жалеющая, что не взяла велосипед, говорят, что, наверно, проблемы в Маламокко: пересадки