Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг - Страница 9

только женскому полу так пристало выражаться. Золотко мое. Меня тошнит, когда мужики при мне так говорят. А у женщин иногда звучит неплохо. Да-да, я в курсе, что в такие времена и в той стране, где мне досталось жить, надо думать иначе, не как я. И да, я в курсе, что новым временам хотелось бы переделать меня под себя. А то я им как палка в колесе, понятно, они хотят от палки избавиться, чтобы колеса крутились.

А накось выкуси!

Слышите меня?

Фиг вам.

Вам слабо пережевать меня своими идеальными, ровными, белыми зубами.

Ян Видар довольно хилый. У него маленькие руки, небольшая голова, редкие волосы, узкие плечи, он наверняка говорит «золотко мое» своей супруге. И своим детям тоже, внукам моим. Ладно, пусть, только чтобы не при мне. Он меня знает, кто я. А я думаю о нем так: сколько же в нем от матери! И сердце мое тает.

История случилась в строймагазине. Внизу, в деревне. Да, дошло и до этого, мне приходится отовариваться у тех, кто затянул удавку на моей шее. Все во мне протестовало против такого поворота событий, но сколько я не оттягивал поездку, а приперло. И вот стою я посреди полок с пакетом шестидюймовых гвоздей в руке и чувствую, что кто-то трогает меня за плечо. Оборачиваюсь, а там папаша из класса Яна Видара. Атле его зовут. Работает чиновником. Так-то я с ним не знаком, но кто он, конечно, знаю. Как и про всех в деревне, так у нас тут заведено. И про Атле мне известно, что он служит в администрации округа нашего, а кем, это я без понятия. И он, значит, называет меня по имени и что-то такое про теплую погоду, это ж надо, чтоб такое в октябре. Встал почти вплотную и странно так разговаривает, чуть слышно, и по глазам видать, что не для учтивых бесед про погоду он меня домогается. Мне говорить с ним вовсе неохота, но он уж прорвался сквозь ограждение, которое я обыкновенно умею выставить вокруг себя, чтобы держать всех на отдалении. И теперь похлопал глазами, сделал еще шаг ко мне поближе и говорит такой:

– Толлак, а скажи…

– У-у?

– Ты в курсе того, что в школе творится?

Он перешел на шепот, почти совсем звук выключил.

Я помотал головой.

– Городские приладились там нашим ребятам наркоту продавать.

Атле кивнул головой, типа все, донесение доставлено, и исчез.

Ну, разузнал я, кто они. И где живут тоже. Как-то вечером сказал Ингеборге, что хочу сгонять в город, в дом престарелых, маму повидать. Ингеборга обрадовалась, она держалась того мнения, что я мало пекусь о старушке-матери.

– Конечно езжай, Толлак, – она сказала и улыбнулась, – и привет ей большой передавай.

Я гнал пикап вниз и глядел, как исчезают в темноте склоны вслед заходу солнца. Через полчаса я был в деревне. Доехал до школы и запарковался поближе к спортивному залу. Зашел в перелесок позади школы. Дошел до старого штаба скаутов. Я держался темноты, передвигался от ствола к стволу. Не суетясь, добрался до окна и заглянул внутрь. И таки вся троица была там, сидели рядком. Нильс, Юн Эйвинд и Хельге. А на столе перед ними были разложены пакетики чего-то. Мне было видно, что эти трое пересмеиваются, хлопают друг дружку по плечу. Им было по девятнадцать, Нильсу и Юну Эйвинду, а Хельге двадцать с хвостиком. Семью Нильса я знал много лет. То одно, бывало, у меня купят, то другое. Остальных я знал совсем мало. Отец Юна Эйвинда – политик городского масштаба от партии, на которую и слов жалко. Хельге родом с какого-то хутора на востоке, с ними я дел никогда не имел. Я распахнул дверь ударом ноги и избил их всех в кровь.

Ингеборге я ничего говорить не стал, она бы до смерти напугалась, и что трое этих паразитов вытворяют, и что я сотворил с ними.

Но я, кажется, хочу рассказать эту историю Хиллеви и Яну Видару, когда они приедут. Оддо я сразу все доложил. Мы были в Вестмарке, он, помню, стоял, стиснув в кулаках бинокль, высматривал сокола.

– Оддо, – окликнул я.

– Да?

– Я сегодня отдубасил тех парней, про которых говорил тебе.

Оддо тоже выпустил бинокль, тот повис у него на шее.

Оддо растопырил ладони и хлопнул один раз, плоско.

– Никому не говори, нельзя.

У Оддо просияли глаза. И сияли, и сияли, и сияли.

– Ты их сильно бил? – спросил он.

– Я их так побил, что запомнят.

Он взялся за бинокль и поднял его к глазам, милый мальчик мой, и впился взглядом в то, что только ему одному видно.

Сейчас Оддо в сарае, возится с сетью своей, и так мне тяжело думать о нем, что в сердце что-то перетирается и рвется.

Все люди могут жить одни, а Оддо нет.

Я был доволен, когда у меня народились дети. Понял, что у меня появилось в жизни дело, и дело это – вести их вперед.

Такими словами я об этом думал.

По Яну Видару с самого начала, чуть не с младенчества, было видно, что все с ним будет в порядке, несмотря даже на эту его некоторую хрупкость. Я примечал, какой он вострый, как легко учится в школе – не лишь бы отстали, а делает все на совесть. Когда вам достался такой ребенок, вы понимаете, что все будет чинно-ладно.

Не то чтобы я проводил много времени с детьми, когда они были маленькие, – ими в основном занималась Ингеборга, покуда я занимался лесопилкой. Но я не упускал их из виду, и все же сколько-то времени я с ними проводил. По утрам. И вечерами. И на выходных. Сегодня-то все поменялось, теперь мужчины много детьми занимаются, не в пример больше моего. Жена Яна Видара каждый раз мне это напоминает, и говорит так четко, громко, целясь конкретно в меня.

Ну и пусть.

Я не думаю, что тот наш порядок был плохой. Какой был бы от меня прок по части младенцев? Им маму подавай, и тут их несложно понять. Но при всем при том Яну Видару я тоже был нужен. Это было заметно. Он еще только начал ковылять еле-еле, а уже в мою сторону.

– Гляди, – сказала Ингеборга.

– Чего такое? – спросил я.

– Он опять к тебе идет.

– Да ну, – сказал я и повернулся спиной.

– Правда, Толлак. Смотри.

Я оглянулся на мальчонку.

А и верно. Карапуз шатко топал к своему папе.

И так оно и