Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг - Страница 19
- Предыдущая
- 19 / 27
- Следующая
19
– Заткнись! – сказал я и пошел дальше в Ювет тем летом восемь лет назад.
Толлак?
Ты здесь?
Муж мой?
Здесь?
Прекрати, Толлак, хватит!
Уймись!
Вот так, да.
Вот так.
Меня уже тем временем шатает. Так дело не пойдет. Я спрятал бутылку и запер шкаф. Сполоснул лицо водой, выблевал водяру. Причесался, переодел рубашку. Я покончу с этим, я сделаю это сегодня.
О раке я почти не думал.
Но до врача дошел. Я не был у него тринадцать лет. Рассказал, что случилось. Показал пятна на плече и на лице, рассказал про кровь во рту. Доктор взял анализ крови, ну, все что надо, и довольно быстро перезвонил: ситуация не выглядит хорошо, Толлак.
– Я так и думал, – сказал я.
– У тебя рак.
– Да, понимаю.
– Такой же, как у твоего отца.
– Я и думал, что все так кончится.
– Он застарелый, Толлак.
– И я тоже.
– Мы должны положить тебя в больницу.
– Нет, – сказал я.
– Но…
– А вот так.
Я побрился. Потошнился. Сплюнул кровь. Надел рубашку.
Я покончу с этим, Ингеборга, я сделаю это сегодня. Времени не остается.
Зазвонил телефон. Кто там еще?
Звонил Ян Видар.
Я стоял в прихожей с телефоном в руке и смотрелся в зеркало Ингеборги, когда он мне это сказал. Я побелел, как моя рубашка.
– Я же побрился и одет как при параде.
– Ты пьян, – сказал он.
– Уже почти нет, – ответил я.
– Мы не можем приехать.
– Почему?
– Хиллеви, она…
– Хиллеви…
– Она не выдержит. Мы поворачиваем, она не выдержит. Так что не получится, мы едем ко мне ночевать.
– Но она же прилетела специально издалека, – сказал я, опускаясь на телефонный стул Ингеборги, она всегда усаживалась на него, в коридоре рядом с зеркалом, и чесала языком с подружками, пока у меня терпение не лопалось.
– Не получится, – сказал он.
– Ян Видар, подожди, – сказал я тихо и не узнал собственный голос, – вы так долго ехали, ты еще сгонял за ней в аэропорт, а теперь…
– Ничего не выйдет, отец.
Мы оба замолчали. Только грудная клетка поднималась и опускалась.
– Ее разнесло, – сказал он.
– Да?
– Угу. Я пытался ее успокоить.
– Хорошо, – сказал я.
– Говорил ей, что мы попытаемся начать сначала, что пусть сейчас не обращает на это внимания, поедем к тебе, ты хочешь с нами поговорить.
– Да, я хочу поговорить.
– Она не может.
– Совсем?
– А что ты хотел нам сказать?
– Я хотел рассказать об Оддо, – сказал я. Буквально так сказал. Я хотел рассказать об Оддо. Аж сам себе удивился, потому что мой план был совсем другой. Я заранее приготовился, если они зададут мне именно этот вопрос, отвечать так: что хочу рассказать им о том дне, когда исчезла их мама, рассказать, почему она исчезла и как во мне что-то переклинило, включился кто-то чужой и умудрился вычеркнуть ее из жизни, но когда я опустился на стул Ингеборги с трубкой в руке, я почему-то сказал, что хотел рассказать об Оддо.
Загадка.
Но стоило мне произнести слова я хотел рассказать об Оддо, как во мне шевельнулось что-то. Чернота. Плато черноты. Рассказчик из меня никакой. У меня получаются урывки на пропусках. Но на словах рассказать об Оддо я почувствовал, что кто-то и впрямь должен рассказать его историю, кому талант позволяет рассказывать людям.
– Ян Видар? Ты тут?
Долго было тихо. Я молчал и ждал.
– Об Оддо? – услышал я наконец. – Ты хотел рассказать нам об Оддо?
– Да, – прошептал я.
– Отец, – сказал Ян Видар, – об Оддо мы все знаем.
– Нет.
– Да! Отец, мы, конечно, все знаем. И ты дурак, если до сих пор не понял, что мы давным-давно догадались, что мама знала, и мы знали, мы давно все поняли. Только Оддо один не знает, – вздохнул он.
– Подожди, – сказал я. – Вы где?
– У рыбзавода.
– У рыбзавода? Значит, вы давно уехали. А что вы делаете на рыбзаводе? Это несколько часов езды, подожди, Ян Видар, я побрился, я надел ру…
– Я должен идти, – перебил он меня.
– Не уходи, Ян Видар.
Я второй раз назвал его в разговоре по имени, со мной это редко случается.
– Отец, ну что за идиотизм, ты пьян.
– Нет, я не пьян. Послушай меня…
– Я должен идти, меня ждет Хиллеви. Я отвезу ее к нам домой. С тобой поговорим в другой раз. Иди займись своим Оддо, вот его ты правда любишь.
– Нет, подожди, подожди, у меня рак, я скоро умру, и я должен до того поговорить со своими детьми.
Оддо? Что ты там делаешь?
Не видно его что-то.
И вдруг – вот он, стоит передо мной посреди гостиной.
В трениках и большой растянутой белой футболке.
Встревожен, тычет в меня пальцем:
– Ты говоришь.
Я делаю шаг к нему. И улыбаюсь, как ему сейчас надо, я знаю такую улыбку.
– Оддо, ты о чем?
Он приподнимает подбородок, но взгляд уперт вниз, на мой телефон. Он тычет в него и повторяет:
– Ты говоришь. В телефон.
Я вижу широкие набрякшие вены на шее. Я не люблю их вид.
– Нет, Оддо. Уже нет.
Он сердится. Я вижу это по рту, по сжатым губам. Он надвигается на меня. А он здоровый, Оддо, даже очень.
– Оддо, – говорю я тренированно-спокойным голосом. – Что такое?
Он делает еще шаг.
– Кем? – говорит он.
– Что ты спрашиваешь?
Он останавливается прямо передо мной. У рта складки. И он повторяет:
– Кем?
– С кем я говорил?
Он кивает.
– Я говорил с Яном Видаром.
Оддо тычет в мое лицо. В мою рубашку. А потом как заорет.
Я сумел убаюкать его в его комнате.
Проделал все необходимые ритуалы: обнял его и не мешал ему кричать и злиться, держал его в объятиях, пока приступ не прошел.
Всегда была проблема уломать его, чтобы посидел у себя в комнате. Он ее не любил. И предпочитал ей любое другое место. Почему так, нам выяснить не удалось. В первые годы мы что только не пробовали, вернее, Ингеборга что только не пробовала, я был на подхвате и делал, что она велит. Она передвигала мебель в его
- Предыдущая
- 19 / 27
- Следующая