Сверхсовременная война и СВО. Философский взгляд - Георгий Валериевич Полеводов - Страница 20

class="p1">Отметим, что в таком случае в разы возрастает риск потерь среди мирного населения. Однако все с тем же морально-этическим релятивизмом, свойственным постмодернистскому направлению в философии, подобные жертвы записываются в «сопутствующие потери».

Также концепция «дистанционной войны» включает в себя применение малых групп хорошо вооруженных и профессионально подготовленных спецподразделений, а также ЧВК — частных военных компаний. Например, в 2016 году американские силы специальных операций — ССО были задействованы в 138 странах, то есть примерно в 3/4 всех стран мира[83]. Активно применяется также стратегия привлечения к вооруженному конфликту различных повстанческих или парамилитарных «прокси-формирований».

Примером может служить запрещенный в РФ и признанный террористическим «Правый сектор», сформированный из украинских националистов крайне радикального толка. На начальном этапе конфликта в Донбассе с 2014 года и по настоящее время именно боевые отряды праворадикальных украинских националистов сыграли роль своеобразного «детонатора» социально-политического и социокультурного конфликта. Причем, что изначально он рассматривался как гражданская война внутри Украины, а затем перерос едва ли не в общеевропейский и даже в мировой кризис. На наш взгляд, именно в этом кроется опасность концепции Remote Warfare — в неявных, а зачастую и отложенных последствиях подобного «дистанционного конфликта».

В определенной степени такую концепцию можно раскрыть в формате «неоколониальных войн» эпохи постмодерна, поскольку дистанционные боевые действия ведутся преимущественно в странах Азии и Африки с широким привлечением ЧВК — частных военных компаний, таких, например, как Constellis Holdings — бывшая Academy, бывшая же — Blackwater, за которой тянется целый шлейф скандалов. Такая мощная частная военная компания обладает не только специализированными пехотными подразделениями, но и БПЛА, авиацией и даже бронетехникой собственной разработки, оптимизированной для городских боев. Таковым является, например, специализированный бронеавтомобиль Grizzly, созданный по стандартам MRAP и вооруженный дистанционной турелью с 12,7-миллиметровым пулеметом.

Использование такого высокоспециализированного «инструмента», как отряды ЧВК в рамках концепции «дистанционной войны», позволяет применять в широкомасштабных боевых действиях ряд запрещенных методов и средств, таких как пытки, похищения людей, применение на поле боя экспансивных (так называемых «разрывных») пуль и других особо травмирующих боеприпасов.

На наш взгляд, появление таких новых «гибридных» форм и методов ведения войны, с философской точки зрения, требует морально-этической оценки, а со стороны международных институтов, в первую очередь ООН, еще и всесторонней правовой оценки.

Таким образом, на рубеже XX–XXI веков в США и Западной Европе де-факто сформировалась новая концепция Remote Warfare. Дистанционные боевые действия пока еще велись относительно традиционными методами, но пугающее будущее уже было готово родиться — вполне согласуясь с фундаментальным законом диалектики о переходе количества в качество. Но более всего такой переход согласуется и с законами синергии, когда от взаимодействия нескольких не связанных между собой факторов возникает абсолютно новое явление, проявляющее в себе качества эмерджентности. В случае рассмотрения феноменов войны и мира имя такому явлению — Network-centric warfare, или концепция «сетецентрической войны».

Глава 9

На пути к сетецентрической войне: причины и предпосылки

До середины XX века феномены войны и мира рассматривались в их классическом понимании и чередовании в исторические периоды развития человеческого бытия. Пожалуй, Вторая мировая война 1939–1945 годов явилась последним вооруженным конфликтом в этом понимании.

Дальнейшее противостояние социалистической и капиталистической систем, породившее холодную войну 1946–1991 годов, обусловило неслыханную доселе по масштабам гонку вооружений. Она затрагивала конкуренцию во всех видах ядерных и неядерных вооружений. За относительно небольшой отрезок времени военпром совершил не только количественный, но и качественный скачок. Развивался ракетно-ядерный потенциал СССР, США и других стран, совершенствовалась реактивная авиация, став сверхзвуковой. Появился атомный океанский подводный и надводный флот, совершенствовалась система ПВО — ПРО.

Появились такие системы обычных, неядерных вооружений, которым стало «тесно» в рамках нашей планеты. Для примера рассмотрим АУГ — Авианосную ударную группу ВМС США. В нее входит один атомный авианосец класса Nimitz водоизмещением более 1 000 000 тонн и длиной более 330 метров. Или еще более современный — атомный авианосец Gerald R. Ford с приблизительно такими же характеристиками. Один такой суперавианосец имеет на борту команду из 3200 моряков и еще 2480 человек личного состава авиакрыла, включая летчиков. На борту такого корабля располагаются до 80 самолетов и вертолетов, в том числе до 48 многоцелевых палубных сверхзвуковых истребителей. Общий вес только боезапаса для них составляет около 2000 тонн.

Атомный авианосец сопровождают корабли охранения, как правило, один или два крейсера управляемого ракетного вооружения — УРО, четыре — шесть эсминцев УРО. На каждом таком корабле размещается до 100 крылатых ракет «Томагавк». Кроме того, в охранение включены одна-две многоцелевые атомные подлодки. И это — не считая фрегатов с управляемыми ракетами, глубинными бомбами, торпедами, артустановками…

Более того, вычислительные мощности боевой информационно-управляющей системы БИУС Aegis только одного ракетного эсминца класса Arleigh Burke — основного класса кораблей ВМС США — сопоставимы с компьютерными сетями небольшой восточноевропейской страны. Подобная информационная мощь позволяет изначально добиться превосходства перед любым противником классом ниже.

В этом аспекте, согласно классической диалектической модели, произошел переход количества вооружений в качество ведения войны, обусловленной теперь глобальными условиями практически всей планеты. При этом стоит отметить, что речь идет как раз не о ядерном потенциале взаимного сдерживания, а именно что об обычных — конвенциональных системах вооружения.

Еще одним примером глобального влияния вооружений может стать боевой потенциал Советского Союза в эпоху его расцвета.

Так, например, в учениях Военно-морского флота СССР «Океан-70», проходивших с 14 апреля по 5 мая 1970 года, приняли участие силы всех четырех флотов ВМФ СССР. Они охватывали акватории двух океанов — Атлантического и Тихого, а также прилегающих к ним морей: Баренцева, Норвежского, Северного, Охотского, Японского, Филиппинского, Средиземного, Черного и Балтийского.

В отдаленных районах океанов и морей были развернуты около 80 подводных лодок, в том числе 15 атомных, 84 надводных корабля и 45 вспомогательных судов. На некоторых направлениях атомные подводные лодки составляли основу группировок сил, решающих главные задачи.

В маневрах участвовало более 20 полков морской авиации и два полка морской пехоты, а также восемь полков дальней авиации, три корпуса и три дивизии ПВО: 14 зенитных ракетных бригад и 13 истребительных авиаполков[84].

Однако и в философии, и в военном деле редко происходит резкий качественный переход от одной концепции к другой. Как правило, такому качественному переходу предшествует определенный этап становления и развития инновационной идеи.

Во времена холодной войны доминировала доктрина взаимного ядерного уничтожения. В своем развитии она вышла за рамки исключительно военной теории, приобретя значение новой мировоззренческой. В течение нескольких десятилетий XX века