Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл - Страница 7

экскурсию во время обеда.

«Шрам» (The Scar) и его более неуклюжий первый вариант, «Преображение Росситера» (The Reshaping of Rossiter), появились из-за того, что в ливерпульском автобусе я обознался и принял одного пассажира за своего друга, Нормана Шоррока. Когда этот человек повернул голову, я увидел шрам на его щеке и понял свою ошибку. Размышляя о былом, я больше всего поражаюсь, что сумел изобразить столь заурядное семейство изнутри – безусловно, опираясь на наблюдения, а не личный опыт. Хоть я и не могу вспомнить изначальную идею для «Чучела» (The Guy), допускаю, что заключительная жестокая сцена выросла из мультфильма, точнее, из трюка, который Джерри неоднократно прокручивал с Томом. Даже в такой форме он приводит в замешательство, а та его версия, что лежит в основе сцены пыток с участием Чоу Юньфата в «Гонконге 1941», ужасна на свой лад.

«Нейпир-Корт» и «Конец летнего дня» берут начало в моих коротких, но бурных отношениях с музыкантшей и коллегой-библиотекарем Розмари Принс. Мы познакомились в начале января 1967 года, обручились через три месяца и расстались ещё через три – это была не столько бурная, сколько ураганная или даже цунами-романтика. Говоря менее пафосно, у нас оказалось гораздо меньше общего, чем подсказывало наше художественное чутьё, и, боюсь, оба мы были слишком отчаянно настроены найти себе пару. Полагаю, её родители так и думали – по крайней мере, настояли на том, чтобы мы расстались, и, судя по всему, они уже вмешивались подобным образом в предыдущие отношения Розмари. Рассказ о пещере основан на автобусной экскурсии, в которую мы вместе отправились, и почти вся первая половина повествования – вплоть до момента, когда наступает полнейшая тьма, – действительно произошла так, как я описал. Насколько я знаю, этот рассказ у некоторых читателей посеял тревожные семена в подсознании. «Нейпир-Корт» довольно точно вторит нашим реальным отношениям, хотя это вторая версия рассказа: в первоначальной главный герой был мужчиной, лежащим в постели с температурой (кажется, тогда у меня в голове крутилась повесть Уолтера де ла Мэра «Из бездны»). Недавно, перечитав рассказ, я был неприятно удивлён тем, что не могу вспомнить, какие детали вымышлены – подозреваю, их очень мало – и заметил, что позаимствовал приём у «Славной руки» Огаста Дерлета. Иногда я думаю, как сложилась жизнь у Розмари, и надеюсь, что не хуже, чем у меня.

Кажется, именно в начале семидесятых я стал придерживаться принципа: при переработке сохранить как можно больше от первого черновика. Но, по-моему, это слишком очевидно в рассказе «Спутник» – мне очень нравится вторая половина (с момента, как мы покидаем современный парк развлечений), и именно потому я жалею, что первая часть получилась неудачной. Сейчас каждый элемент черновика должен убедить меня в своей нужности, иначе будет переписан или вычеркнут, и я подумывал применить этот подход к «Спутнику», но чувствую, что рассказ и его автор сейчас от меня слишком далеки, чтобы я мог с ними взаимодействовать. То же самое и с «Концом летнего дня», который, как мне кажется, слишком очевидно написан за один вечер и остался без правки. Тем не менее, кому-то они нравятся, и мне остаётся только верить, что под неуклюжим стилем всё же скрывается некая сила. А вот «Сначала нужно позвонить» – рассказ, вторящий духу хоррор-комиксов издательства «EC» и задуманный как филлер для неудавшегося перезапуска таких публикаций «Marvel», – возможно, только выиграл от того, что был написан в спешке.

Я читал немало замечательных рассказов, которые не понял с первого раза – например, «Завещание Андроса» Джеймса Блиша и «Августовская жара» У. Ф. Харви, когда еще даже не вступил в подростковый возраст. Через несколько лет мне пришлось перечитать «Сестёр Вейн» Набокова – впрочем, сам автор утверждал, что всякая достойная проза требует второго чтения. Как и у Харви, рассказчик там повествует о том, чего сам не осознаёт – он не ненадёжный, а непреднамеренный рассказчик. Разгадав скрытый смысл, я вдохновился и попытался сделать нечто похожее в «Словах, имеющих значение». Я до сих пор не уверен – шифр в рассказе слишком очевиден, и потому никто не считает нужным его упоминать, или, наоборот, он настолько замысловат, что остаётся нераскрытым. В каком-то смысле рассказ обманул и меня: я только недавно заметил, что по ошибке – или, может быть, из-за неосознанной предосторожности – упустил два ключевых слова. Это единственный рассказ в книге, который я отредактировал, и теперь в нём все слова на месте. Интересно, какую силу он мог приобрести…

«Мужчина в подземном переходе» был первым рассказом, написанным мною после того, как я стал писателем на полную ставку. Сознательно ли я ставил себе задачу – написать текст наивным голосом, лишённым атмосферных деталей? Иногда я специально отказываюсь от приёма, ставшего привычным, и смотрю, что будет с рассказом, если лишить его опоры, но в данном случае, скорее всего, все дело в интуиции. Переход в рассказе вёл под Уэст-Дерби-роуд, недалеко от конца Бэкингем-роуд, где мы несколько лет жили в доме номер 54, но перехода уже давно нет. Как и воспоминаний о том, на чём, собственно, основывался рассказ «Запаковано» – боюсь, я все забыл. Думаю, Дэвид Дрейк был прав, считая, что название получилось слишком шутливым и неуместным, но я стараюсь не переименовывать уже опубликованные рассказы. Иначе «Обсессия» (Obsession) называлась бы «На всю оставшуюся жизнь», как мне бы того хотелось.

«Призыв» вырос из фильма Копполы «Крёстный отец» – я ожидал, что богатей-кинопродюсер найдёт в постели нечто похуже лошадиной головы. «Малыш» и «Выводок» происходят из тех времён, когда мы с Дженни жили в доме № 25 на Принсес-авеню в Ливерпуле – тот период я многократно вспоминал и переосмысливал. Жилище героя в «Малыше» основано на типичном доме в районе Ливерпуль-8, куда я наведывался за просроченными библиотечными книгами, а финал рассказа разворачивается на Грэнби-стрит, в то время почти полностью заброшенной. В «Выводке» я воссоздал вид из окна нашей мансарды в доме № 25. Видел ли я тогда женщину, кружившую под фонарём, или лишь вообразил её? Сколько времени эта идея спала в записной книжке, прежде чем пробудилась? Оставляю это на усмотрение будущих исследователей.

«Дымоход» уходит корнями в мой ежегодный детский (а потом и подростковый) страх: когда мать посылала меня наверх звать отца – невидимого, а потому монструозного – на рождественский ужин. Во всём остальном это был мой любимый праздник, и я напрочь забыл о своём многолетнем страхе, пока не начал читать рассказ вслух гостям у Джека Салливана в Нью-Йорке. У меня редко случается, чтобы я так слабо осознавал, что пишу