Следователь по особо важным… телам. 18+ - Игорь Некрасов - Страница 48

вдохнула пару раз и ответила:

— Да… да, конечно, — выдавила она сквозь слёзы. Голос был мокрый, дрожащий, но она старалась. — Я дома. Улица Чайковского, дом семь, квартира двенадцать. Это в старом центре.

— Хорошо. Скоро буду… И, Элеонора Сергеевна, пожалуйста, постарайтесь успокоиться.

Сбросив вызов, я убрал телефон и переключил передачу. Пока мотор тихо урчал, я опустил руку на ручник, но на секунду замер, глядя перед собой.

Элеонора Сергеевна рыдала в трубку так, будто уже знала, что случилось самое страшное, а я даже не смог ей толком возразить.

Я откинулся на спинку кресла и провёл ладонью по лицу. В висках глухо пульсировала усталость.

Без трупа это не убийство. Пока тела нет — это просто исчезновение. Бумажная формулировка, которая позволяет нам работать, а родственникам — продолжать надеяться. Но матери, которая рыдает в трубку, этого не объяснишь. «Без трупа не убийство» звучит как издёвка. А «мы делаем всё возможное» — как отмазка. И то, и другое — правда. Но и то, и другое — бесполезно. Я сам себе это повторял уже раз сто. Не помогало.

Выдохнув, я снял с ручника, надавил на педаль газа и отъехал от обочины.

День потихоньку клонился к вечеру. Солнце, ещё час назад стоявшее в зените, теперь висело над крышами, заливая город густым, янтарным светом. Тени от деревьев стали длиннее, а воздух — мягче, без полуденной духоты. На тротуарах гуляли парочки с мороженым, у магазинов выстраивались очереди, из открытых окон кафе доносилась музыка.

Я смотрел на них сквозь лобовое стекло и думал о том, как быстро мир делится на «до» и «после». Вот эти люди — они ещё там, в «до». У них субботний вечер, обычные планы, и обычное мороженое. А где-то там, за поворотом, — уже «после». И назад дороги нет.

Навигатор прокладывал маршрут до улицы Чайковского — старый центр, узкие улочки, дома с историей.

Ехать было минут десять, не больше, но предвечерние пробки уже начинали сгущаться: город выползал из дневной спячки, переваривая субботние разъезды.

Я петлял дворами, срезал перекрёстки и старался не думать о том, что скажу Элеоноре Сергеевне, ведь с матерями пропавших всегда тяжелее всего. Они смотрят на тебя так, будто ты должен вытащить их ребёнка из небытия голыми руками. И ты вытаскиваешь — когда получается. А когда не получается — остаёшься с этим взглядом на всю оставшуюся жизнь.

Я свернул на нужную мне улицу и сбросил скорость.

Дома здесь были старые, кирпичные, с лепниной на фасадах и высокими окнами. Закатное солнце подсвечивало их розовым светом, и в этом свете даже облупившаяся штукатурка выглядела почти благородно.

Я ехал медленно, разглядывая фасады, и думал о том, что у каждого из этих домов — своя история.

Здесь, в старом центре, время текло иначе. Спальные районы строились и ветшали, торговые центры вырастали и пустели, а эти стены стояли уже век и, наверное, простоят ещё столько же. Они видели революцию, войну, перестройку — и теперь смотрели на меня пустыми глазницами окон, за которыми шла своя, невидимая жизнь.

И где-то там, в одной из этих квартир, сидела женщина, чья дочь исчезла. И, возможно, именно сейчас она смотрела в окно на мою машину, не зная, что я везу ей — надежду или приговор.

Дом номер семь оказался четырёхэтажным, с массивной деревянной дверью подъезда.

Я припарковался у тротуара, заглушил мотор и вышел. Дойдя до двери, набрал на домофоне номер квартиры и стал ждать.

Через несколько секунд послышался женский голос, всё тот же, с хрипотцой, но теперь уже не плачущий, а собранный, почти глухой: «Входите». И замок зажужжал, но перед тем как войти, я задержался на секунду, глядя на табличку с номером дома.

Семёрка. Счастливое число, — пронеслось в голове. — Интересно, считала ли Элеонора Сергеевна этот дом счастливым, когда въезжала сюда? Или она въезжала сюда после развода — зализывать раны и начинать новую жизнь с чистого листа? Чистый лист… — я усмехнулся про себя. — У каждого, кто начинает с чистого листа, в ящике стола лежит старый, исписанный до дыр.

Я шагнул в темноту подъезда, который встретил меня прохладой и запахом старых стен — смесью известки, пыли и едва уловимого аромата чьих-то духов, застоявшегося на лестничной клетке. Я поднялся по лестнице на третий этаж, шаги гулко отдавались в тишине.

Нужная квартира нашлась сразу — номер двенадцать, массивная дверь с потускневшей латунной табличкой и старым, ещё советским глазком. Я уже поднял руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась сама — резко, без предупреждения, будто она стояла там и ждала, когда я подойду.

Когда она появилась на пороге, я на секунду замешкался.

Элеонора Сергеевна оказалась очень привлекательной. Хрупкая, тонкокостная, с той особенной, почти аристократичной осанкой, какая бывает у женщин, которые привыкли держать спину прямо, даже когда жизнь неустанно гнёт их к земле.

На вид ей больше сорока пяти, но выглядела она на свой возраст достойно — не молодилась, не пряталась за косметикой, а носила свои годы с тем спокойным достоинством, которое даётся только пережитым.

Лицо овальное, с тонкими, благородными чертами — такие раньше называли «породистыми». Те самые зелёные глаза, что я уже видел у её дочери на фотографии, но здесь они были другими — не яркими, не горящими, а будто приглушёнными временем.

В них стояла грусть — глубокая, застарелая, перемешанная с мудростью и той вечной тревогой, какая бывает у матерей, которые слишком много волновались за своих детей. Под глазами — тонкая сеточка морщин, лёгкая, как паутинка. Губы — тонкие, бледные, без помады. Она не красилась и явно не нуждалась в этом.

Волосы — русые с рыжиной, мягкие, вьющиеся, сейчас тронутые благородной сединой, которую она не закрашивала, — были подстрижены в аккуратное каре до подбородка. Они обрамляли лицо мягкими волнами, и в закатном свете, лившемся из окна лестничной клетки, седина отливала серебром.

Одета она была в тёмно-бордовую блузу из тонкого шёлка, которая мягко облегала грудь и заправлялась в чёрную юбку чуть выше колена. Юбка сидела точно по фигуре, подчёркивая всё ещё стройные бёдра и тонкую талию. Никакой вычурности, но каждая деталь говорила о вкусе — сдержанном, взрослом, женственном.

Она явно собиралась куда-то, когда я позвонил. Или просто не могла позволить себе выглядеть плохо, даже когда мир рушился.

— Здравствуйте, — произнесла она, отступая вглубь коридора. Голос звучал глухо, но ровно. — Проходите.

— Здравствуйте, — ответил я, переступая порог.

В прихожей пахло старым деревом и чем-то цветочным — не