Следователь по особо важным… телам. 18+ - Игорь Некрасов - Страница 26

такими темпами и с твоей удачей… ты точно труп, — пробежало в голове, и мысль эта была полна ледяного ужаса. — Если эти записи увидят… если он решит, что ты… Да даже если и не решит, сам факт того, что ты смотрел… Капец…

Я сглотнул и заставил себя дышать ровно, надеясь, что на лице не отразилось ничего. Алла же тем временем спокойно переключалась между камерами, не обращая внимания на мою внутреннюю панику.

— Вот, смотрите, — сказала она, тыкая пальцем в окошко с видом на ворота. — Здесь можно выбрать вчерашнюю дату и время. Или вас другой день интересует?

Голос её звучал ровно, буднично. Она явно не думала о том, что камера в спальне могла записать что-то компрометирующее. Или думала, но ей было всё равно.

В любом случае, прямо сейчас это не имеет значения. Главное — записи с внешних камер. Если они помогут найти Нику Убойнову, я готов рискнуть своей репутацией. В конце концов, я ничего не сделал. Только смотрел. Да и кто бы меня осудил на месте Германа Александровича, будь у него такая… раскрепощенная жена?

Я выдохнул и заставил себя сосредоточиться на деле.

Еще раз бросив взгляд на экран планшета, пробежался глазами по сетке из маленьких окошек. Меня сейчас интересовала только та камера, что висела над забором с левой стороны участка. Я заметил её ещё когда шёл от дома Убойновых — она была направлена чуть в сторону, и угол обзора, судя по всему, захватывал кусок улицы и проезд к соседнему дому.

Я всмотрелся в соответствующее окошко, где в самом краю кадра виднелся кусок дороги, ведущей к дому Убойновых, и часть их забора. Сам дом и ворота в кадр не попадали — только проезд. Но это уже что-то. Если кто-то подъезжал к ним или уезжал, эта камера могла засечь машину.

Повернувшись к Алле и стараясь, чтобы голос звучал ровно и по-деловому, я сказал:

— Алла Максимовна, давайте посмотрим записи с этой камеры. — Я указал пальцем на окошко с видом на забор. — Вот эта. С двенадцати часов вчерашнего дня. И… до, скажем, до полуночи.

Алла кивнула, склонилась над планшетом и начала что-то нажимать. Её влажные волосы упали вперёд, почти касаясь моего плеча, и я снова уловил этот запах — свежий, цветочный. Она провела пальцем по экрану, выбирая дату, потом время, и наконец повернула планшет ко мне.

— Вот, возьмите. — её голос прозвучал мягко, почти интимно, как будто мы были старыми знакомыми, а не следователем и свидетелем. — Вот тут можно перематывать. — она показала на ползунок внизу экрана и тут же добавила чуть виновато: — Только тут я не знаю, как выбрать только одну камеру. По-моему, тут сразу все показывает. Муж настраивал, а я так и не разобралась толком.

Я взял планшет из её рук и наши пальцы на секунду соприкоснулись — её кожа была тёплой и чуть влажной после душа.

— Ничего страшного, — ответил я, вглядываясь в экран. — Разберусь.

Алла ничего не сказала. Вместо ответа она выдохнула — тихо, почти неслышно, но я почувствовал этот выдох. Тёплый, нежный, коснувшийся моего уха и шеи и заставивший кожу покрыться мурашками.

Я замер на секунду, пережидая эту приятную волну. Она тем временем сидела всё так же близко, её плечо почти касалось моего, и я слышал её ровное, спокойное дыхание.

Стиснув челюсти и отгоняя пошлые мысли, я сосредоточился на экране.

Сетка из десятка окошек мешала, но я быстро нашёл нужное — ту самую камеру над забором. Оно было маленьким, но я мог увеличить его, разведя пальцы. Качество позволяло — картинка оставалась чёткой, без пикселей.

Поставив ползунок на двенадцать часов дня, я нажал воспроизведение, и на экране тут же замелькали кадры: пустая дорога, кусок забора Убойновых и ветки дерева, качающиеся от ветра.

Я смотрел внимательно, не отвлекаясь, и краем глаза замечал, что Алла тоже смотрит.

Её взгляд был устремлён на экран, но я чувствовал, что она наблюдает и за мной. И это давило, отвлекало, из-за того что перед глазами то и дело снова всплывало: как она наклоняется за халатиком, как раздвигаются её ягодицы, открывая влажные половые губы и ту другую тёмную, мокрую дырочку, блестящую после душа.

Я моргнул, прогоняя очередное наваждение, но оно вернулось — ещё ярче, ещё навязчивее. Член предательски дёрнулся в брюках, наливаясь кровью, и я почувствовал, как он упирается в ткань, требуя свободы.

Чёрт… только не сейчас.

Я снова стиснул челюсти и снова заставил себя смотреть на экран, где отображалась пустая дорога, забор и дурацкие ветки.

И поверх этой однообразной и скучной картинки перед глазами появлялась другая, более завораживающая: поверх записей с камер я видел её тело — эту идеальную попку, этот аккуратный треугольник волос, эти сладкие сосочки, смотрящие прямо на меня и просящиеся в рот.

Алла рядом чуть пошевелилась, поправляя край халата, и от этого движения её бедро на мгновение прижалось к моему, и новая горячая, прям обжигающая волна тут же прошла по позвоночнику вниз, прямо в пах.

Лапин, возьми себя в руки! Ты же следователь, а не подросток! Ты не можешь позволить себе отложить просмотр! Каждая минута может быть на вес золота!

Я глубоко вдохнул, медленно выдохнул, перевёл взгляд строго на экран и усилием воли заставил себя сосредоточиться на записи.

Промотал вперёд, к трём часам дня. Ничего. Пусто. В четыре — тоже. В пять — какая-то машина проехала вдалеке, но не свернула к дому Убойновых. Я продолжал перематывать, ускоряя воспроизведение, и чувствовал, как напряжение внутри растёт. Алла по-прежнему молчала, только её дыхание оставалось ровным и тёплым где-то у моего плеча.

Я уже начал думать, что записи бесполезны, как вдруг… на девятом часу в углу кадра что-то мелькнуло.

Нажал на паузу, отмотал чуть назад и снова запустил воспроизведение. Через несколько секунд на экране, в самом низу, у края объектива, появилась тонкая чёрная лапка. Потом вторая. А затем в кадр вполз он — большой паук и, деловито перебирая лапами, уселся прямо по центру объектива, закрывая собой почти весь обзор.

— Твою мать, — пробормотал я себе под нос, забывшись.

Алла рядом тихо хмыкнула.

Паук нагло сидел дальше, раскинув свои лапки. Его брюхо занимало добрую половину кадра, и я видел чуть ли не каждую ворсинку, каждое движение его челюстей, но то, что происходило за ним, превратилось в размытое пятно.

Я напряг зрение, пытаясь разобрать хоть что-то. Сквозь лапы и брюхо, на грани видимости, можно было