Тени над Невой - Янина Олеговна Корбут - Страница 1

1 / 56
Следующая

Янина Корбут

Тени над Невой

Абонемент на смерть

Лети, Летаев

Март 1905 года, Петербург.

В день, когда Алексей Летаев узнал, что умер, шёл дождь. Сырой щебень мостовой блестел, серое ветреное небо затянули облака. Сначала Летаеву показалось, что он всё ещё спит. Дурацкий кошмар, морок, сонный паралич. Назови как хочешь, всё одна дрянь. Мысли зароились в голове (в голове ли?), а то, что он раньше называл мозгом, запульсировало от напряжения. В конце вечера они с членами кружка «Студенческая доля» вроде бы пили медицинский спирт в квартире Мансурова, разбавив его водой из ржавого ведра. Очевидно, причина была как раз в этом.

«Я же и пить-то не умею! Больше ни за что, ни капли! Всё зло от этого…»

Только сейчас до него дошло, что он не может быть живым, раз видит своё мёртвое тело сверху. Вокруг суетились редкие для утреннего часа прохожие, тщетно отодвигаемые полицией.

Вернее сказать, сначала Летаев даже не понял, что видит именно себя. А когда осознал, стало ещё хуже, потому что в спине его бывшего тела торчал топор, явно намекавший, что пути назад уже нет. Несчастный попытался закричать, чтобы проснуться, но был мёртв, мёртв окончательно и бесповоротно.

В отчаянии он стал метаться туда-сюда, надеясь привлечь внимание. Его не видели, не замечали, на него не наталкивались люди. Они проходили сквозь Летаева, как сквозь туман. Правда заключалась в том, что его больше не было.

Так он понял, что теперь не имеет телесной оболочки. Он, Летаев, стал никем. Ни зверем, ни птицей, ни травинкой, ни пылью. Он просто был. Был ли… Став пустотой, он не перестал видеть, слышать и чувствовать.

Да, вот это и было странно: Летаев умер, но при этом будто остался жить. Прошло время, и он немного свыкся с новой формой. Продолжал словно бы дышать, суетливо двигаться, плакать и смеяться, но был один и в воздухе. Теперь он мысленно называл себя душой. Вечная жизнь оказалась адом, о котором он и не подозревал. Мелкие заботы, которые раньше раздражали, казались желанными. Стремления, радости, падения и взлёты. Всё это больше его не касалось.

Но вернёмся в то утро… С места, где тело вчера ещё живого Летаева лежало с топором в спине, душу вдруг сорвало порывом ветра и унесло на другую улицу. Он решил, что это к лучшему, потому что смотреть на растёкшуюся под ним лужу крови больше не хотел, не мог…

С той самой минуты существование его превратилось в ночной кошмар. Как же он мечтал перестать быть никем и всем! Чем же он провинился перед Создателем, раз его жизнь, а вернее сказать, смерть, получила такое продолжение? Неужели теперь он вечен? Ему суждено вот так вот мотаться по городу без цели и смысла?

Да, поначалу быть невидимым казалось забавным. Летаев, представьте, даже отправился на собственные похороны. Его, сироту, хоронили на дальнем кладбище. Вокруг было поле, на котором летом обычно колосилась рожь, а сейчас кое-где проплешинами лежал грязноватый снежок. Могилы так тесно жались друг к дружке, что явившимся проводить его в последний путь пришлось стоять едва ли не на цыпочках.

Последние слова товарищей, кроваво-красная гвоздика в руке бывшей возлюбленной, редкие всхлипы парочки барышень, преимущественно пришедших за компанию, комки сбитой земли, летящие в крышку дешёвого деревянного гроба… Уф, зрелище не из приятных…

На поминках, дома у Петрухина, как это всегда бывает, сначала товарищи грустно молчали. Сидели, потупившись, хмурились. Кто-то сказал, что они должны будут отомстить. Кто-то спросил, кому именно. Завязался небольшой диспут о причине смерти Летаева.

Указывали как будто на проживающего в этом доме приказчика из недавно открывшейся винной лавки. Этот приказчик первым увидел труп Летаева, и в нём, по словам Петрухина, было замечено сильное душевное волнение, выражавшееся время от времени дрожанием рук и изменениями в лице. Когда Петрухина спросили, с какой целью приказчику убивать Летаева, тот предположил, что он, Летаев, с пьяных глаз решив гусарнуть, мог попытаться проникнуть в лавку, чтобы похитить конфеты или вино для девушек. Ведь в ту ночь он пошёл провожать Зою и Милочку. Приказчик, который жил в соседней квартире, услышав шум, мог кинуться на защиту имущества и, метнув топор, попасть в спину.

– Я этого типа хорошо изучил, он совсем не отличается робостью характера. Значит, такое волнение нельзя объяснить не чем иным, как боязнью получить заслуженное наказание, – утверждал Петрухин, обращаясь к их идейному лидеру Владимиру Мансурову, который жил в доме рядом с местом происшествия.

Ему принялись возражать, но в целом Летаев понял, что убийство его считают бытовым. Полагают, что его могли просто попытаться ограбить. В столице сейчас полно сброда. За последние десять лет число уличных разбойников выросло почти в четыре раза. Так сказал Мансуров. Вздор! У него ничего и не было. И товарищам это должно было быть доподлинно известно.

В какой-то момент по переглядыванию соратников он заподозрил, что про случайное нападение говорят специально. За столом собрались не только члены их кружка, но и некоторые непосвящённые. Очевидно, при них решили не болтать лишнего. Ведь дело явно попахивает политическим убийством! Точно! Его устранили из-за их революционной деятельности. Встретятся потом сами и обсудят, решат, что делать.

– Могли бы колдунов застеночных выпустить, вмиг бы узнали, кто убил и за что, – брякнул хмельной Шмырёв.

– Закон есть закон… – процедил Петрухин, досадливо сплёвывая. – Запрещено.

– Конечно, на нас, простых людей, магию тратить им не с руки. Пусть лучше этих, высоколобых, обслуживают, да? Если бы графиньку какую пристукнули…

На него со всех сторон зашикали, призывая угомонить пустословие. Слово взял Мансуров.

Бледный и сосредоточенный, он толкнул речь о том, что сильные мира сего бездарны, официальные книги и газеты врут, исследования учёных нужны обществу, но оно ещё не осознаёт себя, а власть имущие не допустят появления классового сознания у трудящихся. Гасят проблески их разума дешёвым варьете, а спектакли и выставки не имеют содержания. Всё пустое, пустое… Всё уже сто раз жёваное-пережёваное, только в рот кладут, а ты бери и глотай. Так скоро человек скатится до валяния в грязи, подобно свинье, которая только похрюкивает и ждёт кормёжки. Кругом посредственность, кругом гнёт. Стыдно так жить, нужно гореть делом, чтобы

1 / 56
Следующая