Тени над Невой - Янина Олеговна Корбут - Страница 2

не страшно было жизнь отдать. А для этого нужно быть свободным и смелым. Таким, каким был Летаев.

Выпив за это ледяной водки из мутных рюмок, закусив огурцами и варёной картошкой, скорбящие стали чуть оживлённее. После третьего подхода к водке ещё час назад унылые товарищи раскраснелись, стали всё чаще улыбаться, вспоминать, каким чудесным парнем был Алёша.

Апогеем вечера стала сцена, которую душа Летаева подсмотрела в парадной. Его добрый друг Петрухин, клявшийся в верности идеалам революции и их дружбе, тайком зажимал революционерку Зоечку. Ай да Петрухин! Знал ведь, сволочь, как Летаев был в неё влюблён. Как хотел признаться, как боялся отказа… Он же её с первого взгляда полюбил. Зоечка коротко стриглась, водила дружбу с нигилистами и сама к ним примыкала. Крохотное именье её батюшки потерялось в непроходимых лесах и стояло на берегу лесной речки Кокшни, за которой раскинулись скиты раскольников. Летаеву в этом виделось что-то очень романтичное.

Увидев, как подлая Зоечка, ещё за столом утиравшая глаза мятым платочком, хихикает в объятиях пьяного Петрухина, Летаев пулей вылетел на улицу. Вылетел буквально – в приоткрытую дверь. Его душили призрачные слёзы. Призрачные, но от этого не менее горькие.

Вызвать бы этого Петрухина на кулачный бой! Жаль, у него, Летаева, и кулаков-то больше нет. Ладно, чего уж теперь…

Вместо этого Алексей вспомнил, как Мансуров красиво говорил о жизни, об идеалах народовольцев! Призывал представить себе их последние минуты, когда они стояли на коленях перед палачом. И не было в них ни раскаяния, ни страха. Никто не запятнал себя презрением, моля о пощаде. Потому что жизнь, оставляемая позади, была отдана борьбе за свободу. Она была совершенна, хоть и конечна. Они умирали, но победили, проложив дорогу другим.

И только он, Летаев, умер от чьего-то подлого удара топором в спину. Вот так вот. Запросто. Как шелудивый пёс.

Пасторальные картинки

Май, 1905 года, пригород Гатчины, село Лиски.

Село Лиски лежало, как в чаше, среди небольших возвышенностей, одну из которых венчали развалины старого поместья. На другой расположилась небольшая церквушка. У подножия её змеилась под деревянным мостиком узкая речка, убегающая в сторону Гатчины. В начале двадцатого века Лиски перешли во владение Петербургского земства, но это ничего принципиально не меняло в их внешнем облике.

Весна здесь, за городом, была по-сельски колоритная. Она уже почти превратилась в лето: тёплая, щедрая на каштановые свечки, цветущие кусты боярышника и чубушника, жужжащая пчелой и ликующая переливами вернувшихся птиц.

И только Лавр Лисицын предпочёл бы видеть в окно каменные мостовые, серость и строгость столицы, где он прожил студенческие годы. Славное беззаботное время учёбы, наполненное волнениями, страстями и стремлениями. Именно такая жизнь казалась настоящей, а здесь, в загородном плену, он словно убивал свою молодость. Хотя, конечно, не мог отрицать провинциального обаяния их с маменькой старенькой усадьбы.

Рассматривая набившую оскомину пасторальную картинку, Лавр не заметил, как к дому подъехало изысканное тильбюри, в которое была запряжена серая упитанная лошадь. Из него, пыхтя и обмахиваясь, вылезла дородная дама в сером суконном платье с ридикюлем в руках. Она, похоже, сама же и правила. Следом из экипажа выпрыгнул здоровенного вида детина, которому она коротко кивнула. В ответ он тут же скрылся где-то за тополем, что рос у забора Лисицыных.

Быстро глянув на часы, Лавр отметил, что купчиха первой гильдии Жемочкина Нева Леонтьевна необычайно пунктуальна. Конечно, прежде чем принимать клиента, Лавр собирал о нём, а в данном случае – о ней, всю возможную информацию. Вот и сейчас перед ним лежал исписанный мелким почерком лист бумаги, содержание которого он заучил почти наизусть.

И дед Невы Леонтьевны, и отец её занимались кожевенным производством. В шестнадцать лет юная Нева вышла замуж за купца Михайлова, который владел магазином колониальных товаров. После смерти родителя она стала распорядительницей немалого имущества, а овдовев – единственной владетельницей богатейшего торгового дома в Гатчине. Последнее время купчиха слыла и заметным благотворителем. В конце прошлого года её стараниями на Стрелецкой улице был открыт «бесплатный родильный приют с постоянными кроватями Н. Л. Жемочкиной». Первый параграф устава этого заведения гласил: «Содержится за счёт учредительницы». Жертвовала она и на обновление и ремонт городской больницы. Там, кстати, Нева и познакомилась со вторым своим супругом – доктором медицины в области психиатрии Жемочкиным. Пару лет назад Жемочкин при поддержке состоятельной супруги открыл в пригороде Гатчины собственную небольшую больничку, где развивал принципы нестеснения и гуманного содержания душевнобольных. А ещё, по слухам, он боролся за улучшение условий труда медицинского персонала. Словом, со всех сторон положительный персонаж. Может, он загулял, и жена хочет, чтобы Лавр за ним проследил? Эх, не дворянское это дело… Да только к началу века почти половина всех потомственных дворян одновременно являлись и помещиками. Остальные земельной собственности не имели. К таковым относился и обедневший род Лисицыных, который теперь состоял только из Лавра и его матушки, не устающей сетовать на дворянское оскудение. В условиях такой действительности Лавру сразу же после учёбы пришлось искать новые источники дохода. Пусть даже и такие специфические…

Крутя в голове эту мысль, Лавр сам вышел встречать Неву Леонтьевну. Горничная маменьки, Сонечка, уже открыла двери.

– Соня, чаю в кабинет, – вежливо попросил Лавр и поклонился гостье. – Мне обычный, а вам, Нева Леонтьевна, министерский, с лимоном и сахаром?

– А вы знаете и мой любимый напиток? – зарумянилась купчиха, а Лавр к месту заметил, что серьёзно относится к своей работе.

По дороге в кабинет Нева Леонтьевна с любопытством оглядывала дом, в который попала. Дворянство, даже бедное и разорённое, для неё было окутано романтичными тайнами. За каждым портретом на стене чудилась история, непременно трагическая и возвышенная. Картины, старинные статуэтки – всё это Нева обожала и коллекционировала с пылкой страстью, не разделяемой, впрочем, ни вторым мужем, ни сыном.

В кабинете Лавра, ранее принадлежавшем папеньке, всё оставалось так, как при нём. Грубоватый стол, полки с книгами, тяжёлое пресс-папье. Шторы специально были завешены, чтобы там всегда царила приятная прохлада. Аромат старой бумаги смешивался с лёгким запахом лавандового масла, которое Лавр использовал для создания успокаивающей доверительной атмосферы. На полках вдоль стен располагались книги – толстые фолианты, полные сложных теорий и философских размышлений. Их корешки, покрытые пылью, наверняка были свидетелями бесконечных споров и поисков истины. К отцу раньше часто приезжали товарищи по службе и просто друзья.

Стараясь придать себе важности, Лавр подкладывал на стул подушечку, чтобы казаться выше собеседника. Дурацкая привычка, с которой он ничего не мог поделать. Сонечка внесла