Русские заветные сказки - Александр Николаевич Афанасьев - Страница 2

в глубокую древность и прослеживаются в традициях многих народов. Инициация[1] как первобытный опыт, связанный с выживанием, всегда сопряжена с физическими мучениями, страхом смерти. Подростку, находящемуся на стадии перехода из детства во взрослую жизнь, нужно было донести, насколько важно беречь эту ценность – жизнь. Наиболее доходчиво получается объяснить ребёнку, что огонь опасен, если поднести его руку максимально близко к огню. Жестоко? Да. Страшно? Безусловно. Но только так он быстрее всего поймёт, что огонь не ограничится одним пальчиком. И инициация учит оберегать себя как личность и часть общества. Цикл инициации – древнейшая основа сказки. И заветная сказка, несмотря на всю свою игривость и абсурдность, – не исключение.

Другим циклом – кругом, обнаруживающим соответствие заветной сказки и волшебной, – является цикл представлений о смерти. В сказках вы увидите все составляющие типичной и привычной нам волшебной сказки: здесь и лес как вход в иное царство, и выдающий сущность героя запах, и фигура перевозчика-паромщика, и взаимодействие с лешим, чёртом, и далёкий путь на коне, лодке и прочее. То есть там, где мы со смехом и ужасом читаем, как герою косой сносят пятую точку и он от потери крови умирает, по сути, встречаются те самые слагаемые древних обрядов и представлений. Это такой же культурный код, как аграрный обряд или классический миф. И бытовая, скабрёзная, шутливая подача лишь приближает такую сказку к действительности. Так что композиция и сюжет заветной сказки кроются в исторической реальности прошлого.

Более поздняя история даёт наслоения в виде конкретных узнаваемых фигур, вроде представителей духовенства, обличённых властью чиновников, генералов, купцов и т. п. И этому есть своё объяснение. История циклична, это мы помним. Но здесь есть важный момент: каждая новая эпоха отменяет предыдущую. Второй этап отрицает первый, а третий становится подобием слияния предшествующих двух. Так, человечество в естественной попытке найти баланс между этими противоположностями проходит через всю историю своего существования. Проследим закономерность: история человечества началась с хаотичной, связанной с природой первобытности. Затем следует упорядоченная Античность, с её композицией, перспективой, пропорциями, гармонией – в лице и теле человека, в здании, в природе, систематизации знаний, понятий о риторике, философии. Дальше наступает раннее Средневековье – эпоха догматического христианства, когда всё, касавшееся удовольствий тела, воспринималось греховным. И затем откат в иную реальность – в вольное Возрождение. И уже от этой чувственной вечеринки, затянувшейся на несколько столетий, человечество отбрасывается в новую противоположность: Просвещение, эру разума. И так далее.

Так вот, ещё на этапе прихода и установления христианства в языческой Руси произошло такое же столкновение двух противоположных периодов. Хаотичного, «детского» мировоззрения, метафорического сознания и восприятия себя и всего вокруг – с упорядоченным, сложным, христианским миром. Отзвуки старого были вытеснены монотеистической парадигмой. Их удавалось заглушать, но со временем стал очевиден разрыв между идеями христианства и реальным положением вещей, которое часто бывало плачевно: духовенство, пользуясь властью, образованностью, правами, отнюдь не по-христиански вело себя по отношению к подавляемому народу. Народ – не дурак. Люди прекрасно видели, как порой представители духовенства, поступая противоположно тому, что должно нести христианство в мир, сами становились воплощением всего самого греховного. И не в «официальном», а в народном искусстве это находит своё отражение, потому что народ только так и мог добиться какого-то реванша. Всё это подано инвективно, обличительно, с юмором, экспрессией, чрезмерно – но это лишь приём для того, чтобы точно бить в цель.

Простые люди, от сохи, со всеми своими безобразными шутками и предосудительными поступками, оказываются чище и искреннее людей с высокоморальными речами, они – такие, какие есть. По этой же причине мы видим, как неприкрыто в заветных сказках показаны физиологичные нюансы взаимоотношения полов.

Животные[2] – часто встречающиеся персонажи заветных сказок – далёкий привет от тотемов, родовых покровителей, языческих духов, каждый из которых отвечает за то или иное качество, добродетель, порок. В европейской парадигме их назвали бы аллегориями, то есть представлением какого-либо абстрактного понятия через конкретный образ. Как, к примеру, мы видим это в «Божественной комедии» Данте, где лев символизирует гордыню и честолюбие, рысь – сладострастие, волчица – корыстолюбие, жадность. В наших сказках тоже всё весьма красноречиво. Так, лиса – плутовка! – излюбленный персонаж, в образе которого доминирует хитрость и склонность к обману. Волк чаще всего выступает в качестве антагониста, изображается как сильный, но глупый и жадный персонаж (хотя, к примеру, в сказке «Иван-царевич и Серый Волк» волк представлен в качестве положительного персонажа, помощника главного героя).

Медведь – воплощение грубой силы, в положительном ключе он может быть этаким увальнем, наивным и глупым, вполне добродушным. В негативном варианте – свирепым и жестоким. Как царь зверей в народном контексте воспринимается своеобразным «жрецом» или старейшиной, альфа-самцом, а поэтому – «мужем» для девушки, диким, необузданным. Между прочим, медведь, приснившийся барышне, согласно поверьям, означал скорое замужество.

Кот всегда демонстрирует игривый нрав, во многих сюжетах оказывается шалуном, разбойником, воришкой, с изворотливым умом, похотливостью. Один из самых известных литературных котов – Бегемот из «Мастера и Маргариты» – обаятельный наглец, хулиган и настоящий бандит. В конце романа Бегемот принимает своё истинное обличие: вместо кота появляется худенький юноша – молоденький демон-паж. По сути, это бунтующий подросток, если искать аналогии среди образов людей.

Противоположен ему робкий трусоватый заяц – слабый, доверчивый, но порой находчивый, что и позволяет ему улизнуть от опасности.

Петух во многих сказочных сюжетах – напыщенный бунтарь. Но есть и другая сторона: петух в сказках выступает мудрым помощником своих друзей или людей.

Все эти персонажи встречаются на страницах «Заветных сказок» – они словно сосуществуют на равных с человеческими героями, разговаривают, шалят, оказываются обличёнными в тех же пороках и безобразиях, на которые способны люди. Их присутствие в сказках, ещё и с антропоморфными свойствами (речь, поступки людей) тоже архаично и обусловлено всё тем же метафорическим сознанием наших пращуров, которые верили в их одушевлённость и силу, а также предполагали, что многие являются прародителями того или иного рода (тотем).

Сквозь абсурдные, архаичные, гротескные дебри мы всё равно видим реальный быт: крестьянские сельхозработы, праздники, охоту, собирание хвороста, ягод, грибов, приготовление пищи, работы по дому, заботу о домашних. Мир этот, вполне понятный и реальный, полон «очеловеченных» обитателей леса, домашней скотины, питомцев. Даже слепень – один из героев повествования, которому свойственны страдания, переживания и желание отстоять своё «я», отомстить. О чём он переживает, вам ещё предстоит узнать… Вот эти элементы ирреального, как иногда и зачин, и повторы, и превращения – составные типичной волшебной сказки. Несмотря на скабрёзности и едва ли не порнографическую откровенность.

Так что заветная сказка – социальный институт. Персонажи очень выпуклые, гротескные, как маски древности, где каждый отвечает за какую-то превалирующую эмоцию, черту, качество, особенность, роль. Бить жену как само собой разумеющееся, блюсти её верность – тоже социальный институт. Беспрекословно выполнять волю родителей, какой бы абсурдной она ни была. Слушаться хозяина, попа, чиновника – то же самое. Распределение ролей и примитивное, но рабочее урегулирование отношений.

Аристофан, Плавт – древние авторы, вторящие нашим народным сочинителям[3]. К примеру, Аристофан (IV–III в. до н. э.) является создателем «Лисистраты» – произведения на вполне «взрослую» тематику, где главная героиня использует непристойную лексику. В диалоге в «Осах» Аристофан применяет нарочито грубую уличную сексуальную терминологию. В «Тесмофориазусах» акцентируется роль женщин и вульгарность обычного афинянина по отношению к ним. Произведения Аристофана предназначались для взрослых мужчин-граждан, подростки и женщины не допускались в места комедийных действ. Совсем как гласит надпись на первом издании «Заветных сказок»: «Только для взрослых. Только для мужчин!»

Боккаччо и Шекспир тоже набирались своих историй – как комических и похабных, так и трагических и возвышенных – в народных преданиях и легендах. Так, содержание многих новелл Боккаччо[4] (XIV в.) из его собрания «Декамерон» заимствовано из итальянского фольклора – притчи, анекдоты, истории, подслушанные им на улицах Неаполя и Флоренции. Также часть сюжетов взята из «Метаморфоз» Апулея, «Истории лангобардов» Павла Диакона и даже сказок индийской «Панчататры» (сборник III–IV вв.